Разделы
Главная
  128Книги
Авторы
Оплата и доставка
Партнеры
Анонсы
События
Архив
Прайс-лист
Корзина
Контакты
Авторизация
Логин
Пароль

Регистрация  |  Мой пароль?
Валюта
Выберите тип валюты:
Олеся Николаева

Олеся Николаева.  "500 стихотворений и поэм". М., "Арт Хаус медиа", 2009
 аннотация

Олеся Николаева
– автор восьми поэтических сборников, трех книг прозы и двух книг философско-богословских эссе, опубликованных в России с 1980 по 2006 годы. Она – лауреат нескольких литературных премий: Пушкинская премия-стипендия Альфреда Топфера (1998), имени Бориса Пастернака (2002), “За лучшую прозу года” журнала “Знамя” (2003), “Antologia” – за высшие достижения современной русской поэзии (2004), диплом “Московский счет” (2004), Российской национальной премии “Поэт” (2006); представляла русскую поэзию на международных фестивалях и конгрессах во Франции, США, Мексике, Италии, Швейцарии, Кубе, Германии.
В сборник “500 стихотворений и поэм” вошли произведения из 17 книг, которые могли бы выйти в свет, но по цензурным или иным соображениям были составлены по-другому, что искажало первоначальный авторский замысел. Многие стихи печатаются впервые, некоторые – восстановлены после советской редакторской или цензурной правки. В книгу также вошли ранее напечатанные в периодике семь эссе о поэзии и поэтах, в которых выражен авторский взгляд на поэтическое творчество.



День каждый – новоселье…
Олеся Николаева, "500 стихотворений и поэм" – М., Арт Хаус Медиа, 2009. – 752 с.

Поэзию Олеси Николаевой можно назвать эпической, а точнее, − тяготеющей к лирическому эпосу. Ее записанные «прозой» строки плавно перетекают в стихи, внутренние рифмы и ритм проступают в процессе чтения, и читатель постепенно открывает для себя, что перед ним − лирика высокой пробы.
В стихах Олеси Николаевой − спокойное, остраненное отношение к любым проявлениям быта, жизни. И даже страшные бытовые коллизии не шокируют автора, она пишет о них, изображает их так, что они не пугают, не отвращают от дальнейшего чтения. Секрет прост – в этих описаниях нет натурализма. В изданном «Арт хаус медиа» однотомнике Олеся Николаева словно ткет эпическое полотно, слагая большую, в 500 стихотворений, сагу о современном человеке, его жизни и смерти, его бедах и радостях, надеждах и желаниях. При этом «сказительница» постоянно просит прощения у Бога за свои грехи, мнимые и настоящие,:

Всё, в чём была от рожденья повинна,
встало вдоль улиц сурово и длинно
в тридцать без малого лет, -
словно, пока не проплачу смиренно
очередь эту, - не выйдет из плена
Анастасия на свет.

Рождение ребенка воспринимается как явление Бога:

Я погибаю с Тобою в разлуке!
Ты ль не подашь мне спасение в руки
Анастасией моей?

Богоявление – это, по мнению поэтессы, главное в жизни. В мире Олеси Николаевой среди всех житейских бурь всегда чувствуется близость Неба, Бога. О чем бы она ни писала (а у нее много стихов о смерти, о несчастьях), в ее строках всегда присутствует надежда на то, что все исправится, как только человек обернется лицом к Творцу, покается ему и заживет в гармонии с созданным Им миром.
Бог в поэзии Олеси Николаевой – это любовь. Жизнь не складывается, если нет любви:

…Но участь того бесплодна и безотрадна,
Кто любви не имеет!

Любовь – это преодоление разлада. Не эгоистичная любовь, как в стихотворении «Мать и сын», а любовь бескорыстная, ко всем людям, ко всему живому. В мире нет ничего, кроме радости и света, но замечают это только те, кто видит постоянное присутствие Бога, его святых и хранителей в мире.
Жизнь изображается в образе метели, которая и обдает ледяным холодом и поддает жару влюбленным, «по снегу летящим». Влюбленность лирической героини полна тайн – она гадает о любимом, она рисует почти эпический образ своего возлюбленного, увозящего ее на большом «корабле земли», она тревожно молится о нем, о его возвращении, так, словно между ними все время некая бездна. Подобное состояние − часть ее жизни, оно не мешает радоваться каждому дню:

Прости меня, печальный человек,
За легкий танец мой и за веселье,
За дерзкий взгляд на солнце – из-под век,
За то, что мне день каждый – новоселье!
(их стихотворения Волна удачи»)

Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Порой, вопреки… В стихотворении «Свалка» читаем:

Жизнь продолжается, жизнь начинается снова;
То, что утрачено, вновь обретается; слово
Вновь наполняется смыслом и хочет звучать.
Всё, что отвержено, стало бесценным опять…

Олеся Николаева знает силу произнесенного слова. Отсюда, заговорные и молитвенные интонации в ее стихах. Эпическая традиция и акцентный стих также связаны с верой в необыкновенную силу услышанного поэтического слова.
Слово – Бог. Словом можно исправить мир.
В идеале, для этого и пишутся стихи. Поэтесса призрела в них всех сирых, нищих, обиженных судьбой, и как бы совершила таким образом большую молитву о всех, извративших свой путь . У нее везде есть проекция из земного мира (земной юдоли) в Мир обетованный, в Небо. С другой стороны, стихи для поэта – способ признаться в своей непокорности, несоответствии идеалу, исправить свой путь, и помочь в этом другим. Ведь все земное, телесное преходяще, без него человек ближе к Богу: «Всё, что хочешь, Я дам тебе, чадо, но без этого ближе Мне ты!».
Познание Бога через его проявления в природе – величайшее знание, ради которого стоит прожить жизнь. Об этом поэтесса говорит в стихах «Выйди в сад ночной случайно». Почти тютчевские интонации слышны в строчках:

Может быть, и я когда-то,
Небом и землёй богата,
Встречу наступленье дня
Со слезами примиренья,
Чувствуя, что смысл творенья
Прорастает сквозь меня.

А ее призыв: «Давайте увидим: чем ветер пронзительно дует, куда смотрят звезды, о чем знает куст кособокий?» - звучит как гимн природе и благодарственная молитва Богу за счастье, отрешившись от всех земных скорбей и забот, «к Богу сквозь пошлость пробиться» и пережить необыкновенное чувство полноты бытия и гармонии с миром.
 

Ирина Логвинова




ТРЕТИЙ БЕРЕГ?  ПЯТОЕ ДЫХАНЬЕ?
притчи Олеси Николаевой

 

“…Алфавитный строй
я выучу, вобрав повадку птичью,
по рифмам дней, пускаясь за строкой
любой судьбы, прочтя ее, как притчу”.
Олеся Николаева. «Птица»


Странные вещи происходят на свете: стихи Олеси Николаевой упоминаются в учебни-ках, статьи о ней включены в авторитетные справочники по современной русской литературе, а впечатление непрочитанности ее поэзии все же не оставляет всякого, кто пытается вспомнить серьезные размышления и разборы ее стихов. Вспоминаются, конечно, статьи и рецензии Ирины Роднянской, сделавшей, пожалуй, наиболее удачную на сегодняшний день попытку осмыслить место О. Николаевой в современной поэтической палитре. «Это эстетика средневекового “реализма”, где всякое жизненное обстоятельство места и времени высвечено, по закону обратной перспективы, лучом “оттуда”, где всякое фактичное “здесь” обеспечено значимым “там”, где все тутошние узлы развязываются в загробное утро вечности». Все это верно, тонко и правильно подмечено, любовно сформулировано, однако, при подобном («телеологическом»?) подходе, как бывает нередко, промежуточный результат развития поэта все же явно застит собою живой и непредсказуемый процесс, открытия и находки условно «зрелых» лет самим фактом своего наличия частично отменяют поэтику и риторику лет условно «юных». И. Роднянская подчеркивает основополагающее значение религиозного обращения поэта для выработки собственной, независимой манеры письма и, в особенности, – для нащупывания круга наиболее важных идей и интонаций. В поэтической биографии Николаевой главным назван момент, когда «еще не открыты колдовские штучки с акцентным и свободным стихом, с прозаическими ритмоидами. Но <«уже» – Д.Б.> разом исчезла банальность “женского” стихописания». Получается, что именно с этого момента только и можно говорить о «приходе в литературу» «большого поэта» Олеси Николаевой.
Не оставляет однако ощущение, что необходима и плодотворна также и иная перспек-тива прочтения стихов Николаевой, попросту говоря – «прямая перспектива». «Женское сти-хописание» начала творческого пути не только и не столько обречено на позднейшее преодо-ление, отмену, но и содержит, на мой взгляд, целый ряд первоэлементов поэтического зрения Николаевой, без которых ее позднейшие открытия могут быть поняты как неизбежные, безаль-тернативные и возникшие не в результате органичного развития, а вследствие целенаправлен-ного преодоления молодых заблуждений и упрощений. Неизбежность и линейная логика раз-вития – подлинной поэзии, пожалуй, противопоказана, слишком прочное соотнесение поэта с поэтическим направлением зачастую не позволяет разглядеть нюансы, а в них-то и содержится главное. Для читателя и историка литературы в равной степени – важны не очередные фигуры «преодолевшие символизм» («романтизм», «концептуализм», «женское стихописание» и т.д.) и, следовательно, движущиеся в «правильном» направлении, но подлинные поэты, на всяком повороте судьбы говорящие от самого что ни на есть первого лица, искренне верящие в то, что потом окажется (или кому-то покажется) заблуждением.
Николаева – поэт дважды отставший от литературной «актуальности». Во-первых, оре-ол «несоветского», «неподцензурного» художника не успел в данном случае превратиться в мученический венец жертвы режима. Причины понятны: слишком стремительно открылись шлюзы пресловутой «гласности», годы поэтического взросления одного конкретного поэта очевидным образом совпали с годами глобального пересмотра системы эстетических ценно-стей и поэтической табели о рангах. Вот почему в середине 1980-х самобытный голос Олеси Николаевой был заглушен, отодвинут на второй план разноголосицей эпохи перемен, шумом переходного времени. Но вот эпоха возвращенной литературы закономерно сменилась поисками времени утраченного. Возникли новые иерархии, выдвинулись новые лидеры. Однако и в 1990-е годы Николаева снова не вписалась в крутой поворот сиюминутной актуальности. Она всегда проживала в стихах только свою камерную биографию. Лишь изредка появлялись какие-то намеки на модную тогда публицистичность (стихотворение «Ловля пескарей в Грузии» в сборнике «Смоковница») или упоминание – в стиле non-fiction – подлинных имен и названий, да и то – чаще под знаком иронии:
Вот как с Ольгою Седаковой, поэтессой,
                                             нас в Италию отпустили двоих…
На фоне «постконцептуалистского» взрыва в русской поэзии (воспринятого некоторыми с восторгом, а иными, мягко говоря, – без оного) Николаева стремительно стала восприниматься как поэт «мейнстрима»: живой классик либо «неисправимый» традиционалист (нужное подчеркнуть).
То и другое определение на поверку являются застывшими и ничего не проясняющими. Основной парадокс «литературной репутации» Олеси Николаевой как раз и состоит в том, что в традиционалисты и классики зачислен поэт всегда только и делавший, что ломавший каноны и устои, работавший и работающий «на разрыв» – на грани возможного и допустимого, пытающийся совместить и соизмерить вещи, друг другу противоречащие, а то и противопоказанные.  Поэтическая биография всегда пишется сразу набело, здесь не бывает помарок и работы над ошибками. Тем важнее ее верно прочесть и понять, не делая скидок на внешние обстоятельства, тиражи и премиальные списки.
Полгода назад вышла шестая книга Олеси Николаевой – «Испанские письма». Она не-сомненно заслуживает особого и обстоятельного разговора. Однако именно сейчас пришла пора раскрыть и перечесть прошлые сборники поэта, в особенности самые первые, вышедшие в ныне несуществующей стране, в ином историческом времени.
…Вот первый сборник – тот самый, который потом всегда, любому поэту кажется «не таким», несовершенным, навсегда канувшим в прошлое. Бывает, что дебютные книги поэт потом как бы забывает (некрасовские подражательные «Мечты и звуки»!), нигде и никогда не упоминает и не цитирует. А вот «Сад чудес» Олеси Николаевой, увидевший свет еще в 1980-м, хочется (и можно) цитировать почти целиком. Там первоначало всех сил и эмоций, всех интонаций и звуков, извлеченных автором, который мог бы, наверное сказать о себе тогдашнем слова, завершающиеся известным пассажем: «…так рано, что и не знала я, что я поэт».
Совсем не каждый стихотворец, наслышанный о дебютах Пушкина с Лермонтовым, ри-скнет публиковать стихотворение, написанное в 15 лет. А вот Олеся Николаева отваживается, и недаром.
Под облаками мою окна,
и тряпки мокрые в руках,
чтоб засверкало все, что блекло,
я мою окна в облаках,
Как чудно смыть, отмыть, умыться –
долой все пятна и следы! –
и стать лишь света ученицей,
и стать помощницей воды…
Да здесь же – все сразу, фирменное, «николаевское»: бытовые подробности и стремле-ние воскресить, энергичными движениями отмыть до полной ясности и прозрачности все полузабытые смыслы, затуманенные презренной прозой будней. И вот ведь парадокс: в более поздних стихах сгущение метафизических подтекстов подобного «избавления от нечистоты» не только придает стихам нашего автора гораздо бóльшую весомость, но и способно скрыть от почитателя только глубоких религиозных иносказаний – подлинность первоначального жеста, некогда освобожденного от всякой метафизики, наивного, чрезмерно оптимистичного, но без-условно подлинного: не очищение мира от скверны, но всего лишь мойка окон, стирка… И все это, повторюсь, никуда не исчезает, сохраняется, длится. Вот подобный пример из второго сборника «На корабле зимы» (1986):
Достойно сыпать порошок из пачки
и дело начинать,
и вот – готово:
кипенье стирки и уменье прачки
отмыть и пот и чад пережитого.
Обшлаг запятнан,
ворот сер и сален,
владелец туп, неряшлив, смотрит вором,
но будет чист, и свеж, и открахмален
и воротник, и вышивка с узором.
(«Прачка»).
Иногда в стихотворениях из первой книги Олеся Николаева видит бытовую сторону жизни не только в связи с повседневной «очистительной» и немудреной работой, но и приподнято-романтически. Эти  «ахмадулинские» нотки, ощутимые отнюдь не только в заглавии сборника , иногда выглядят почти анахронично, но от этого не утрачивают искренности:
Бог Скорости сомкнет меня опять,
все перепутав, сдвинет горло  сердце,
что там забьется,
будет клокотать
и пениться энергией инерций.
(«Движение»)
В том-то и дело, что стремительно проносящийся поезд, сумасшедшая автомобильная гонка в ранних стихах Николаевой – не только запоздалые знаки шестидесятнического упоения техникой и «физикой», это самая что ни на есть «лирика». Неистовая страстность, неудержимость –  не последствие эпохи мотороллеров и автоматов с газированной водой, но главным образом – неотъемлемые, краеугольные особенности мироощущения ее героини. Но – сделаем следующий важнейший шаг в наших рассуждениях – эта героиня, будучи импульсивной и порывистой, постоянно словно бы испытывает чувство вины за собственное здоровье и счастье, энергию:
Но больше всех прости меня, больной,
прости, калечный, и прости, убогий,
за то, что рьян и крут румянец мой,
высок мой рост,
неутомимы ноги…
(«Волна удачи»).
Гармония и сила привлекательны, но находятся под подозрением, вызывают чувство вины – такое переплетение эмоций составляет изначальную основу поэтического мира Олеси Николаевой. И, главное, – ее героиня готова во всем идти до конца – и в смирении и в страсти; никогда не впадает в интеллигентское головное «виновничанье», фальшивое покаяние перед всем (и всеми), что (и кто) нерадив, несмел и неуспешен.  Вот уж, в самом деле, «Коль любить, так без рассудку!…»:
Я пойду за тобой до сосны, до березы и ели,
до избы деревянной,
до рая, до ада, до дна…
(«Изба»)
Все мировые стихии – желанны, доступны, близки:
Зов из леса,
плач из чащи,
из кустарника – смешок:
настоящий, вещий, вящий
мир – распоротый мешок!
Жест ундин,
осанка Пана
и Сатира пляска, и –
все  угодно, все желанно,
равно, родственно,
живи!
Тютчевские пантеистические хореи («Сумрак тихий, сумрак сонный, Лейся вглубь моей души…» или: «Дай вкусить уничтоженья, С миром дремлющим смешай!») спустя полтора столетия звучат с новой силой. Упоительному единению с первоосновой жизни ничто не препятствует, кроме… сомнения:
Надо, надо ли трудиться
и мозолью натирать холм, и дерево, и птицу,
луг и леса благодать?
Ничего не надо делать!
смертью все чревато там,
где запрятан действа демон:
«Мне отмщенье – аз воздам»
Этот переход от упоения к колебанию наступает почти неприметно, словно понарошку, и тут уже совсем (совершенно!) другие хореи приходят на память: «Надо, надо умываться По утрам и вечерам…». Самозабвенное растворение во всех частностях жизни и – непреодолимо предписанная сдержанность; упоение полнотой жизни и – оглядка, притягательность вины: первоначала поэтического мира Николаевой здесь даны в своей исконной чистоте, существуют порознь, не задают  единого алгоритма правильного поведения, гарантирующего отличные отметки по прилежанию. Могу так, а могу и иначе, поступлю вот этак, а назавтра – наоборот. Подлинно мое в не том или этом, а в самой неудержимой способности и склонности меняться, двоиться:
Прокликушествую лучше,
прокукушествую век:
пятаки труда с липучих,
сброшу со слипучих век.
(«На воле»)
Из этой двойственности, кажется, нет выхода, сплошное переключение скоростей, мер-цание сомнений. Но вот – программное стихотворение первого сборника, одно из немногих перепечатывавшихся в позднейших книгах:
Нет, не заманишь, соленое море свободы:
крут мой характер и нынче он равен уму.
Мой повелитель желает мне теплой погоды,
старости сытой и легкой кончины в дому.
Здесь в немногих строках задана программа на многие годы, однако изначально она вы-глядит не более как возврат к самому первому стихотворению сборника, к вовсе не романтическому культу простых домашних работ:
Мне полюбилось носить неудобные платья,
в тесном дворе, размахнувшись, ковры выбивать,
вешать белье, раскрывая такие объятья,
что, задохнувшись, пространство могу целовать.
(«Отповедь»)
Именно так: мойка оконных стекол приближает к облакам, а развешивание простыней позволяет целовать пространство. Это что – смирение или особый род свободы? И если – по-следнее, то как же быть с «соленым морем», так и норовящим затянуть в свои бездонные хля-би?
Подобные неразрешимые загадки, не имеющие решения уравнения – обозначают точки высшего смыслового напряжения во второй книге Олеси Николаевой – «На корабле зимы» (1986). Однако между этими каденциями располагается довольно значительное количество простых житейских историй, обстоятельных рассказов о случайных встречных, соседях и со-седках. Меньше внимания уделяется собственным переживаниям, поэт беспристрастно вгля-дывается в пестроту жизненных ситуаций. Резко увеличивается количество стихотворений повествовательных, доступных для пересказа в качестве некой связной «житейской истории». Соответственно преобразуется и ритмический репертуар: нарочитая размашистая небрежность, видимая необработанность фразы становятся главной приметой поэтической техники Олеси Николаевой. Стремление зафиксировать каждое мгновение жизни для русской поэзии уж никак не ново, стихи Пастернака вспоминаются при чтении сборника Николаевой неоднократно:
Когда из больницы Филатовской
забрали меня наконец,
со мною был дух ординаторской
и лампочки голой свинец.
Я шла среди мартовской сырости,
сутулясь, шарахаясь в грязь,
успев неожиданно вырасти,
но к миру не приноровясь…
(«Путь домой»)
Однако пастернаковские аналогии («И воздух синь, как узелок с бельем У выписавше-гося из больницы…» и т.д.) обманчивы. Читателю предлагается не просто и не только остано-вить мгновенье, удержать в памяти произвольно извлеченное из суеты событие, чувство, слово, но увидеть в любом мгновении провиденциальную единственность, универсальную смысловую значительность. Скорее наоборот:
 
Нет, это не хаос!
Здесь нет эпизодов приблудных,
слепых совпадений, случайно сплетенных интриг.
И что б ты ни крикнул в колодцы ночей беспробудных,
вернется к тебе, обернувшись событием крик.
(«Нет, это не хаос…»)

Видимость, кажимость, случайность уравновешиваются непоколебимой существенно-стью, закономерностью всякого мгновения, поистине
…Случается только то,
что должно случиться.
(«То, что должно случиться»)
Соотношение случая и закона все чаще оборачивается притчей, любая «конкретная» ис-тория о характерах и обстоятельствах постепенно обретает тот самый смысл, который И.Роднянская сопоставила с «реализмом» в средневековом смысле слова. Это означает, по сути дела, предрешенность любого события, любой ситуации, поскольку в нее заранее встроено обобщение, некий категорический императив предписанного поведения. Да, конечно, в нравственно-философском плане все это очень глубоко и достойно, тут Роднянская права. Но поэзия-то, «глуповатая» старушка поэзия каким образом сохраняет шанс выжить? Я уже говорил, что Олеся Николаева работает на границах стихотворчества – именно притчевый подтекст ее зрелых стихотворений ставит эту проблему с невиданной остротой. Тонкая и опасно прозрачная грань отделяет поэзию Николаевой – нет, не от авангардного отождествления с жизнью, с обычным (прямым, «непоэтическим») словом, а – наоборот – от сакральной императивности слова притчевого, учительного, в последние века-десятилетия нечасто оставляющего место для поэзии в прямом понимании этого слова. Притча сопрягает примеры (когда-то говорили – «приклáды») обычных дел и событий с универсальными смыслами, причем подобные силлогизмы-схождения работают именно потому, что не оставляют места для стилистических поисков, для эстетической дистанцированности автора. Как выглядел Работник, не ждавший прореченного явления Хозяина? В каких именно стилистических интонациях промотавший отцовское Блудный сын умолял о пище, предназначенной для свиней?
Притча сдержанна, лаконична, почти формульна, ее действенность от этого только вы-игрывает. Это в символистском тексте названное имя героя (героини) – будь то хоть Кармен, хоть Фаина – расширяет смысловое поле возможных интерпретаций, поскольку и символист-ский «принцип соответствий» как таковой размыкает границы конкретного жизненного эпизода, описанного в стихотворении. В рамках же притчи жизнь неизбежно оказывается суженной, прозрачной и заданной. Соседка по коммунальной квартире Мария Сергеевна, наводящая тщетную красоту барышня по имени Лейла, подружки Катя-Лена-Света-Таня, собирающиеся на девичник, дядя Саша и тетя Алла – все герои и героини жизненных историй Олеси Николаевой немедленно оказываются погруженными в условный мир притчи, а значит, – проживают предсказуемую, отжатую в виде вердикта-формулы жизнь.
Вот здесь и начинается область нехоженых дорог и нежданных открытий. Да, в какой-то момент кажется, что личное, индивидуальная эмоция в стихах второй половины восьмидесятых отходит на второй план, в глубинные смысловые подтексты. В обобщенных притчевых ситуациях речь вроде бы и должна идти не о личности вовсе, а о «личностности» перед лицом сверхличной провиденциальной воли, не об эмоциях, а об эмоциональности перед лицом строгой и праведности и святости. Однако в том-то и дело, что в наиболее сильных текстах Олеси Николаевой все происходит совершенно не так. Остаются в силе оба ключевых смысловых комплекса ранних ее стихотворений: и чистые, наивные ощущения юной девочки, протирающей до небесной прозрачности оконные стекла, и – борения страсти, переживаемые повзрослевшей героиней Николаевой. Обретая метафизическую основу, попадая в притчевые контекст, эти спонтанные и непредсказуемые слова и жесты вовсе не утрачивают личностной, частной подлинности, не вырождаются в трезвые и охлажденные иносказания:
О, какие нас змеи страстей оплели!
Мы дрожим, мы мятемся, и, если признаться,
по великой любви здесь остаться могли
страстотерпцы, подвижники, старообрядцы.
(«На болоте»)
«Страсть» – ключевое слово в негативных самоопределениях героини Николаевой:
Да, я знаю, я знаю, как слово умеет заклясть!
в рот воды набери, если смотришь темно и тревожно,
отвернись и смолчи, если злая кричит в тебе страсть
и смущается сердце, что дальше любить невозможно.
(«Да, я знаю, я знаю, как слово умеет заклясть!..»)
Впрочем, сохранение героиней способности не к страстности, но к страсти все еще не означает ухода от прямолинейного аллегоризма и притчевой назидательности. Схематизм и в этом варианте возможен, страсть (= грех) легко может быть императивно противопоставлена смирению (= праведности). Однако, Олеся Николаева идет еще дальше, закономерно усваивает свободу, непредсказуемость и сомнение не только в сомнительной области вины и греха, но и (и это – самое главное!) на территории должного, праведного. Выбор ее героиней собственного, незаемного мироотношения не оценивается школьными оценками по поведению, не заключен (если перефразировать точную формулу ученого, позднее заслужившую печальную славу в устах сталинского литературного управдома) между самоотречением монахини и самозабвением блудницы. Соленое море свободы заманить героиню Николаевой действительно не в силах. Но свобода, выбор, страсть могут (должны?) существовать и в сферах уверенной укорененности в высших смыслах жизни.
Уверенность и даже вера не дают гарантий, – именно поэтому героиня Олеси Николае-вой продолжает жить не в замкнутых рамках притчи, но в подлинном мире, где возможно аб-солютно все: в том, числе несправедливость, смысловая темнота, неожиданность очевидного. Вот, например, очень сильное стихотворение «Сон»:
Мне снился сон. Он шел путем моим.
Там, на вершине над потоком горным,
я видела тебя. Ты выглядел чужим,
ты страшен был мне в одеянье черном.
И ты настолько был несхож с собой,
что в ужасе я к скалам прилипала:
да ты ли это? Или тот, другой,
чтоб обознавшись, я во тьму упала?
Да ты ли это? Острые лучи
вонзились в спину мне, тропа прогнулась,
«Ты иль не ты, – я крикнула, – молчи!»
И ты молчал, 
и я живой проснулась.
Нежелательность последствий искренней страсти – не есть ли результат неправедного упорствования в желании быть художником? Да, так может показаться, но эта судьба не нова – вечные борения, самокопания, ощущения вины по причине неумения бороться с соблазном страсти и поэтического слова:
Это что за уродцы меня облипают? И вдруг –
узнаю мои страсти: одеты, как люди, по моде, –
ревность машет платочком, отзывчива, вся для услуг,
и с высокой идеей обида, как с зонтиком, ходит.
(«Путешественник»)
То же в стихотворении «От себя»:
От себя устаешь, как от братоубийственной розни
или отлаженной казни.
Возникают сомнения в честности собственной жизни,
в ценности собственной чести,
в доброте без корысти,
в любви без фальши…
Можно было б продолжить дальше.
Начинается время самоедства и самобоязни.
И как же поступить? От предсказуемых борений обратиться к столь же ожидаемому по-кою смирения и отказа от страсти и поэзии? Выбор между поэзией (плюс страсть, грех) и отка-зом от стихописания (плюс спокойная праведность) один из вариантов поведения героини Ни-колаевой:
– А чего бы мне выглядеть плохо?
Дела мои не плохи,
я больше не пью, не курю,
не несусь в ночное пространство,
и не пишу стихи…
<…>
Ты говоришь: – Прекрасно,
жизнь твоя хороша,
твоя дорога надежна,
твоя здорова душа,
и внятна речь,
и опрятна
прическа из скромных кос.
Но лучше – вернись обратно,
плачь горько, люби до слез!
Иль – стань прозрачной, свободной, небесной красой сияй
И праведностью бесплодной не мучай и не смущай!
(«Разговор с приятелем»)
…Иногда мне кажется, что приученные в последние годы к парадоксам и диссонансам «актуальной» поэзии, многие «читатели книг» напрочь утратили тонкость слуха, не силах  различить оттенков и нюансов смысла, а ведь это самое главное, важное в понимании любых художественных текстов, записанных на бумаге столбиком – будь то с рифмой или без оной…
Вот и в «неранних» сборниках Олеси Николаевой («Смоковница» – 1989; «Здесь» – 1990; «Amor fati» – «1997») зафиксировано поэтическое кредо настолько самобытное, в рус-ской поэзии последних десятилетий аналогий не имеющее, – что, кажется, невозможно пройти мимо, не откликнуться. Ан нет, большинство народу безмолвствует, отдавая должное совсем иным мечтам и звукам. Что делает Олеся Николаева на вершинах своего дара? Размашисто и дерзко отказывается совершить вышеописанный стандартный выбор между непоэтическим праведным смирением и поэтической греховной страстью.
…лучшая защита от соблазна
есть пелена страданья и любви
(«Легенда о баронессе Корф»)
Дело в том, что, и в смирении есть свобода, поэтическая страсть изоморфна  внепоэти-ческому покою. Неискаженные, непредсказуемые, порой рискованные желания и эмоции су-ществуют (и должны существовать!) и за пределами «соленого моря свободы». Олеся Нико-лаева делает предметом непосредственного проживания и переживания нечто весьма абстрактное, логическое, по видимости притчево-бесстильное: антиномию необходимости и свободы, совершения должного и – незаменимого ощущения неведения творимого. Само по себе соблюдение «закона», сколь угодно подлинная праведность – ничего еще не гарантируют, не меняют человеческой природы. Вот почему «пелена страданья и любви» – и сам соблазн, и защита от него. И наоборот, соблазн и грех приходит под тою же маской, вроде бы ничего не меняется, но случается одержание сомнением и грехом.
Все это было бы только косноязычным изложением достаточно сложно нюансирован-ных (и потому – прописных) истин, если бы стихи нуждались в пересказе. Переплетение кон-кретного и отвлеченного, притчевого и бытового, в поэзии Николаевой напряженное воплощение – почти что за гранью возможного и допустимого для традиционного стихотворчества. Вот, например, стихотворение «Уроки ботаники» заканчивается так:
Я умоляю: «Садовник, помилуй меня!»
Дурно жила я в работе была неумелая
и не хотела тебе свою волю отдать:
пахнуть жасмином,
летать, словно бабочка белая,
утром рождаться и к ночи легко умирать!
Притча? Притча! Ну, молитва  человека взлетевшего над суетой, достигнувшего всех возможных прозрений, овладевшего приемами «средневекового реализма», если снова вспом-нить точную формулу И.Роднянской. Но в начале иначе тональность совершенно иная, нет ни следа притчевой сдержанности и черно-белой сгущенной контрастности ситуаций и поступков:
 
Как ты любил полуночных такси обещания
прочь увезти от проклятой, несчастной,
с трудом
произносимой любви в лихорадке прощания,
комкая варежку с мятым последним рублем!
Описанный И.Роднянской переход от «женского стихописания» к «средневековому реализму» для Николаевой – вовсе не раз навсегда свершившееся при переходе от юности к зрелости событие, но – смысловая универсалия, вечно разыгрываемая драма, как раз и придающая этому самому «реализму» подлинность избавляющая стихи от прямолинейного аллегоризма и императивной учительности. Вот и детские наивные жесты (вроде увлеченного протирания оконных стекол и т.д.) не просто зафиксированы в стихотворениях совсем еще неопытного, юного автора, но раз за разом оживают в более поздних вещах Николаевой:
…в тот облезлый, в тот чудесный,
душный, тесный, пыльный шкаф,
спряталась от всех, как в детстве,
чтоб обиду в нем заспать.
Однако это уже не просто воспоминание о детстве, но возвращение в универсальное пространство притчи – в шкаф (метафорически!) прячется не нашаливший ребенок, но женщи-на, которая
…душу промотала,
размотала, словно шарф.
…«Женское стихописание» уходит? Как бы не так! Вот стихи из книги «На корабле зи-мы» :

…Женщина – кошка! Повсюду ей мнится
если не мышь, то хоть рыба, хоть птица:
в зыбь, в задыхание, в дрожь –
кинется, глаз зажигая, на сладкий
голос инстинкта и &nd
Версия для печати
© 2009 Арт Хаус Медиа