Разделы
Главная
  127Книги
Авторы
Оплата и доставка
Партнеры
Анонсы
События
Архив
Прайс-лист
Корзина
Контакты
Авторизация
Логин
Пароль

Регистрация  |  Мой пароль?
Валюта
Выберите тип валюты:
Михаил Каганович

Проза М. Кагановича в журнале "Знамя":
http://magazines.russ.ru/znamia/2006/10/ka5.html


ПРАВО БЫТЬ НЕПРАВЫМ


Михаил Каганович. "Credo", М., "Арт Хаус медиа", 2008

Название "Credo" точно выражает суть этой книги стихов. Работает даже латынь, язык медицины и алхимии, как напоминает автор предисловия, он же автор книги, что, впрочем, предисловие ставит под сомнение, предоставляя читателю решать, не мистификация ли это. В подзаголовке книги сказано: "из сочинений покойного доктора Каана". В предисловии Михаил Каганович признаёт себя автором лишь одной поэмы, включённой в книгу "Алхиной, жрец дельфийский", но как раз эта поэма или повесть в стихах объявлена неоконченной, что имеет определённый художественный смысл. А вообще предисловие посвящено вопросу, кто из двух авторов с их русскими матерями и однокоренными фамилиями является alter ego другого или они оба alter ego друг друга (отдавая дань их общей любви к латыни, существенной для книги, в которой античность сказывается в своей трагической жизненности).
Тон в книге задаёт стихотворение, которое так и называется "Credo":

Верблюд шагает по пустыне
В своей несуетной гордыне
С одним желанием природным -
Как можно долее прожить.
Не караванный - а свободный,
И потому всегда голодный,
Но - всё же! - грустно-благородный
Идёт, плюёт на миражи.
Он сам себе - верблюд и Бог!
А тишина вокруг такая,
Что змеи млеют, замирая,
Как снег сухой, скрипит песок
Под мягкою ногой верблюда.
Верблюд бредёт из ниоткуда
По направленью в никуда... 

Это явно верблюд, отчаявшийся доказывать, что он не верблюд, как в известном анекдоте, поднимающимся в стихотворении до стоической притчи:

А я читаю про верблюда,
И нет счастливее меня.

Раскрывается смысл латыни в названии книги и в этом стихотворении, хоть "латынь из моды вышла ныне" (или опять входит в моду?). Credo Михаила Каана (Михаила Кагановича) - это не католический символ веры с"filioque", неприемлемым для православного христианина. Сын Божий ещё явится в книге и займёт в ней центральное место. Credo в книге сугубо личное и потому трагическое:

Сдвигаем медленно фиалы -
Взглянуть в глаза и помолчать,
Понять, что поняли мы мало,
Что, наконец, пора начать...
Что правота — одна забава,
Хоть за неё порви пупы...
Что только право быть неправым
Нас отличает от толпы.

 "Забава" - "неправым" не самая удачная рифма. Не сомневаюсь, что автор мог бы срифмовать лучше, точнее. Так и просится рифма "забава" -"права". Но у автора встречаются оплошности и похуже, например: "Не морщьте думу на челе". Не говоря уже о том, что морщат чело, а не думу, повелительная форма множественного числа от глагола "морщить" всё-таки "морщите" (с. 23). Или:

Земля да будет мягче пашни
Тому, кто сверзся с этой башни
И пал, чтоб равным стать толпе,

Казалось бы, следовало сказать: "сверзился", но на с. 107 у автора величественное евангельское "вверзись":

Тогда скажи горе: "Прострись
Над волнами и вверзись в море!"

 "И roph сей речете: двигнися, и верзися в море, будетъ" (Матф. 21, 21). Гак не то чтобы оправданы, но обоснованы языковые и стиховые небрежности в книге (если это небрежности). Недочёт в рифме и неправильность или небрежность в глагольной форме появляются, когда речь заходит о толпе, в одном случае, о том, чтобы отличаться от толпы, а в другом чтоб "равным стать толпе". У толпы право на правоту, из чего не следует, что толпа всегда права. "Право быть неправым" - "credo" личности, того, кто сам себе верблюд и Бог. Разумеется, это не есть право на небрежность в языке"и стиле, но подобные небрежности прорываются, когда автору не до правильности, когда он высказывает насущное; поэзия Михаила Кагановича (Каана) определяется насущным, а не соблазнительно прекрасным, которое Альбер Камю назвал лживой роскошью.

Поэзию Михаила Кагановича никак не назовёшь аскетической. У него бывают стихи откровенно чувственные:

Клянусь тебе в изменах,
Как в верности клянутся,
Как поднимают руки, 
Сдаваясь тихо в плен...
Чтобы уйти из плена
И больше не вернуться ...
Дорогою разлуки -
В тепло твоих колен. 

Помнится, Осип Мандельштам говорил об изменнических стихах, и он же писал, что поэзия есть сознание своей правоты. Можно подумать, что Михаил Каганович оспаривает это утверждение и его "Credo" - поэтическая полемика с Мандельштамом. Не иначе как о Мандельштаме стихотворение "Вместо некролога" с эпиграфом из Мандельштама, и о ком ещё может быть сказано:

Он слишком русский был поэт
Для столь тщедушного еврея.

 И, наконец, мандельштамовское слово возвращается в поэме "Агнец", а эта поэма - истинная вершина книги "Credo":

"Сынок, ты плачешь? что с тобой?
Горька трава, но праздник светел!"
И я с креста ему ответил...
Не видишь разве, что гурьбой
Явились первенцы в наш дом,
Избитые десятой казнью
За избавленье... 

У Мандельштама "год рожденья с гурьбой и гуртом", а здесь первенцы египтян, умерщвлённые, чтобы фараон отпустил народ Моисея, как поётся в известном хорале. И эти египетские первенцы приравниваются в поэме к детям Израиля, к младенцам, которых царь Ирод велел перебить, так как среди них мог оказаться Христос.
В восемнадцатом веке немецкий мыслитель Иоганн Георг Гаманн родом из Кенигсберга, прозванный магом севера, выдвинул против "магов", как на Западе называют царей-волхвов, грозное обвинение: это они, ведомые таинственной звездой, выдали Ироду, где родится Христос, навлекли гибель на вифлеемских младенцев, а Иосифа и Деву Марию с Младенцем обрекли на бегство в Египет. Автор "Credo" заходит в своих обвинениях дальше:

Кричи, чтоб сотряслось в Аду
И на Небе! Чтобы Рахили
В домах над трупами не взвыли...
Отец, задуй мою звезду.
 Поэма "Агнец" "от первого лица". Это внутренний монолог Иисуса от моления о чаше до возгласа на кресте: Лама савахфани!" (Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?" Мировая драма Богочеловека совершается в Самом Богочеловеке:
Дай смерти мне.
Ты волен внять! 
Нет больше надо мною воли...
Не множь моей последней боли!
Меня с креста уже не снять.

Кто прочитает эту поэму, думаю, не забудет её никогда: в нём самом что-то изменится. После такой поэмы сначала странно читать "Алхиноя, жреца дельфийского", но потом и эта поэма берёт своё. Оказывается, Галатея, сестра Алхиноя, - умершая жена Пигмалиона, и читательскому воображению предоставляется угадать, как Пигмалион изваяет её и она оживёт, как оживает книга "Credo", когда вживёшься в её влекущую незаконченность.

Владимир Микушевич

Конец романа?...

М. Каганович. "’А… начало романа",  М., "Арт Хаус медиа", 2009

Михаил Каганович назвал свою книгу «началом романа». В таком названии видна заявка на Большой проект, на стремление сохранить культуру и атмосферу еврейства, еще недавно, казалось бы, прочно укорененного во многих европейских местечках, городках, городах. Отзвуки той культуры рассеялись по миру и живут в виде афоризмов, поговорок, анекдотов, фольклорных стереотипов – в русской повседневности, в частности.
М.Каганович не первый в этом Большом проекте. Но он его весьма представительный участник в «компании» с Ф.Горенштейном, Г.Кановичем, Д. Рубиной, А.Мелиховым (роман «Исповедь еврея»), Л.Улицкой, а также с переводной литературой – И.Башевис-Зингер, С.Беллоу, Б.Маламуд, Р.Рихлер, Д.Далош…
«Большой проект» – это новая литература, созданная вопреки выработанным русской литературной традицией стереотипам в изображении еврея (алчный торгаш, ростовщик, контрабандист, шпион, предатель, вражеский лазутчик, соглядатай, отравитель, «трусливый жидок»1).
Несмотря на новый контекст, образ еврея в современной литературе часто создается с позиции повествователя, «ушибленного» антисемитским прошлым, болью, обидой, горечью. Но не так у М. Кагановича. О жизни еврейского местечка (польский Казимеж) повествуется с юмором и гордостью, восхищением и достоинством.
В аннотации к первой части романа сказано о родстве прозы Кагановича с произведениями Булгакова, Маркеса, Агнона, Шалева. Думаю, этот ряд и неполный, и спорный, Безусловны аналогии с маркесовым эпосом «Сто лет одиночества» (жизнь рода с более чем двухсотлетней историей, типологически родственны Урсула и Ривка), с сагами Меира Шалева «Русский роман», «Как несколько дней…». По масштабу замысла и воплощению роман М. Кагановича можно поставить в один тематический ряд с романами Исаака Башевиса-Зингера «Семья Мускат», «Шоша», «Мешуга». И если, упоминая Булгакова, издатели имели в виду мистические фрагменты романа, то диббуки и привидения родственны, скорее, еврейским сказкам, зингеровским текстам − словесности, вполне органичной для стилистики М. Кагановича.
«И потом – роман-то по-русски написан»2, – немаловажное замечание, сделанное самим автором. А потому творение Кагановича – явление русской литературы, не переводной. Писателю важно создать «месседж» о еврейском народе, культуре, мире и поведать об этом читателю, говорящему и читающему по-русски. Подобный пласт русской литературы представляет иноэтнокультурный текст, а роль автора в нем – роль переводчика, комментатора, медиатора между двумя культурами – русской и еврейской.
Этот уровень – способ повествования – и является «фишкой» романа М. Кагановича. Идущий из глубин классики прием мистификации «я» повествователя (роман – это «посмертные записки доктора Михаила Каана») превращается в яркий, присущий только русской литературе сказ, с колоритной фигурой рассказчика, человека, выросшего в атмосфере еврейского местечка, со спецификой запахов, гастрономии, трефом и кошером, покроем одежды, экзистенциальными полюсами, ожиданием Машиаха…
Сколько поэзии, юмора, синтеза русской и еврейской фольклорной повседневности в четырнадцатистраничном «рецепте» приготовления фаршированной рыбы3! Нежности – в сотворении черемуховой наливки! Думаю, не ошибусь, сказав, что эти рецепты – вполне реальные (в отличие, например, от литературного прецедента – Веничкиных коктейлей).
Наряду с описанием судеб еврейского рода в несколько поколений – со страстями, смертями, рождением детей, каждодневным бытом, воинским геройством в еврейской казачьей сотне, роман полон описания жизни тварной: жучки, змеи, быки предстают в не менее острых, чем человек, экзистенциальных ракурсах. А потому, если определять тематику и жанр творения М. Кагановича, можно говорить о книге – в том, библейском смысле. Загадочная буква с апострофом, вынесенная в заглавие – «Ά» – тому подтверждение. «Где-то в тексте романа есть рассуждение о еврейской букве ה – с нее начинается произносимое имя Всевышнего. По-русски, созвучно и буквально… это должно бы выглядеть так: Ά. Как это произнести, описано в тексте. Остается добавить, что апостроф ` обозначает звучание, близкое к украинскому “г”, или латинскому “h”. Точнее, это такое легчайшее придыхание, сравнимое лишь со звуком вдохновения, прежде всего – Вдохновения души в тело, как и описано у доктора Михаила Каана.
Вот она, главная тема романа – Вдохновение. Несмотря на то, «что пять тысяч лет Господь разговаривает с евреями матом», несмотря на то, что «две тысячи лет… вешали евреев да жгли заживо, тысячами, в любеках, нюрнбергах, кёльнах да и по всей Европе-матушке, только за то, что не хотели они изменять вере отцов, наивно полагавших, что Машиах еще грядет», несмотря на то, что те «самые немцы, язык которых евреи взяли вторым родным. И как назвали-то! – маме-лошн. Материнский язык», – несмотря на то, что «…Ополовинили. Немцы-соседи. Было двенадцать миллионов, стало шесть»… несмотря и вопреки – евреи любили, радовались, ревновали, страдали, вдыхали ароматы, читали молитвы, рожали детей – жили. Выжили.
В этом – торжестве души, вдохновения – отличие еврейской темы романа М.Кагановича от типологически родственных ему. «Это и есть Вдохновение – одно из Имен Вдыхающего. Ибо так происходит оно – Вдохновение души и жизни Самим Вдыхающим. Имя же Его произнести не можно. Он – Неизреченный. Господь. «Ά…».
Возможно, потому и «Начало романа». Рассказ об истории своего рода повествователь датирует так: «…предание это вложил в уши моего маленького папы его дедушка… Он заставил моего папу, тогда еще ребенка, заучить и запомнить, слово в слово, все, что относится к этому преданию. Зачем? Мне непонятно совершенно. Тем не менее, это предание, перешедшее по дистанции от папы ко мне… нашло отражение в предыдущих текстах. Ребе Залман велел папе передать предание дальше – в потомство. Я же, решив не сильно напрягать уши и память своих детей… позволил себе записать предание…».
Тот, реальный «роман», окончен, но роман, что в памяти, должен быть продолжен. 

Элеонора Шафранская 

 

1. М.Вайскопф. Семья без урода. «Образ еврея в литературе русского романтизма», М. Вайскопф. Птица тройка и колесница души: Работы 1978–2003 гг. М.: НЛО, 2003. с. 308.
2. Здесь и далее все цитаты из: М. Каганович «′А… Начало романа». М. «Арт Хаус медиа», 2009
3. Не удержалась – разместила рецепт в ЖЖ, читатели от него в восторге:
http://nora-shafran.livejournal.com/11831.html


Я, Алхиной…

Михаил Каганович. «Credo», М., «Арт Хаус медиа», 2008

Поразительная сила стихов М. Кагановича в том, что его взгляд, ракурс его видения необычен, я бы сказала, необыденен. Начну не сначала книги, а с неоконченной повести «Алхиной, жрец Дельфийский». После ее прочтения ловлю себя на мысли, что столкнувшись с разгневанным человеком, мне хочется процитировать ему Кагановича: «Ну, Кафа, Кафочка! – не надо, успокойся…», но не в трагическом, как у автора, а скорее в ироническом, игровом ключе.
Желание цитировать, применять эти и другие стихи к жизненным ситуациям, связано поэтическим методом М.Кагановича. Поэт становится на место лирического героя и ведет стихотворное повествование с его места и от его лица. Он все происходящее видит глазами Алхиноя, так же, как в поэме «Агнец» (имеющей, кстати, подзаголовок «От первого лица») – глазами Христа. Чувства Алхиноя пропущены поэтом через сердце и душу, как и чувства Христа.
Помня об этих перевоплощениях, следует читать и другие стихи. «Я» Алхиноя, «я» Христа дают ключ, шифр ко всему поэтическому творчеству М. Кагановича. Так, в стихотворении «Доктор Ф.» поэт становится доктором Фаустом, наблюдающим развитие гомункулуса. Перед нами своеобразный интертекст к поэме Гете, где не описаны переживания Фауста при виде зарождения жизни в пробирке. Поэт, желая знать чувства Фауста, вживается в его внутренний мир и начинает думать и чувствовать как он. Это совершенно другой Фауст, встревоженный тем, что дом его «Молва худая уже пометила крестом».
В стихотворении «Полетел на огонь мотылек – и исчез…» поэт не без горечи признается, что после всех этих перевоплощений – «одни угольки»:

Полетел на огонь мотылек – и исчез…
Я его пожалел, пожалел – и забыл.
Эка важность! Я сам в это пламя полез.
А уж выбраться как? –
ни охоты, ни сил…
 
Это почти пастернаковская жажда все познать, все пережить; побывать кем-то, узнать, что он думал, что чувствовал в самые драматические или просто значимые моменты своей жизни. Даже верблюд из стихотворения«Credo» способен стать альтер эго автора. Между ними и Шопеном оказывается прямая связь – поэт вместе с верблюдом вслушивается в «звуки утра», «звуки дня», в «скрипы, скрежеты и гамы», он почти сливается с верблюдом, который в этом полуслиянии становится уже не караванным, а свободным – его освобождает фантазия поэта. Но посторонние звуки все же мешают полному воплощению в верблюда, который находится где-то на грани между пустыней и комнатой поэта, равно как и сам поэт. Такой себе неоднозначный полу-верблюд, слушающий Шопена… Это одновременно и поэт, недовоплотившийся в верблюда, и верблюд, находящийся на краю сознания поэта и через его восприятие знакомящийся с квартирными звуками и музыкой за стеной.
Удивительно точно описано начало творческого вживания в стихах «Я подглядывал с детства». Привычка глядеться в зеркало, которая «сначала меня исковеркала, а потом уже сделалась постепенно судьбой», − не что иное, как тренировка вчувствования, вхождения в иную систему координат, в зазеркалье души героя, когда сочинитель становится двойником своего персонажа и, наоборот, лирический герой предстает зеркальным отражением автора.

Ирина Логвинова

Еврейский Маркес

Михаил Каганович. «‘А… Начало романа», М., «Арт Хаус медиа», 2009

Когда читаешь роман М.Кагановича (или Михаила Каана), возникает множество аллюзий. Библейский Авраам, посредством дарованной ему Богом буквы ‘А ставший из Аврама Авраамом, стоит за каждой строчкой, начиная с первых строк романа. Эта же буква присутствует в фамилии Каан. Дальше нить аллюзии плавно переходит в поэму Иосифа Бродского «Исаак и Авраам», и вновь возвращается к Каану. А необычайной силы напев деда рассказчика напоминает мистическую силу хасидского напева в рассказах И.-Л.Переца. В обоих случаях напев имеет религиозную, мистическую мощь, ибо поется из глубины души, в такие моменты, когда нельзя не петь, когда все существо человека поет.
Эпическое полотно романа соткано из намеков на Тору, Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер-Сфорима («Путешествие Вениамина Третьего»), И.-Л.Перца, И.Бродского, Г.Маркеса и других авторов. Читатель буквально купается в интертекстуальности – все пронизано намеками на уже читанное им, но одновременно все это впервые открывается ему, потому что Михаил Каганович поднимает вечные темы – он пишет о жизни не подвластной человеческим законам, но данной Богом и воспринимаемой как нечто мистически-прекрасное. Взять хотя бы образ ведьмы Ривки, которой мерещатся привидения, и которая обладает даром ясновидения. Или образ деда, который «тот самый, что умирает со второй страницы». Эти образы, как образы библейских патриархов и праматерей (Сара и Авраам, Исаак, Иаков, Ривка и Лея…) находятся вне привычной морали, в ином измерении, и изначально так и воспринимаются. Если внимательно вчитаться в роман, можно заметить, что все его герои, за исключением рассказчика, живут в прошлом, и даже не в обыкновенном, мирском прошлом, а в мифическом пространстве и времени. Михаил Каганович пишет свою версию мифа – мифа об утраченных еврейских местечках, об укладе, которого больше нет, о мироощущении, которое не каждому нееврею дано понять. Это также роман о толерантном отношении евреев и неевреев, о попытке их понять друг друга (сравним образы цыгана Дуфуни, солдатские образы, данные нам в восприятии казака-еврея реб Сруля).
Все началось с буквы ‘А, с фамилии Каан, и к ней в итоге, по каким-то каббалистическим законам, все возвращается. Роман начался с таинства, − таинством он и оканчивается: «Умирание… Очищение… Рождение заново…». Именно рождением заново стала смерть Шейвы, описанная в полумистических тонах: «Менахем и Шейва уходили в туман, ни мало не заботясь о том, что так далеко от дома никогда прежде не уходили… Они были дома». И в этом смысле буква ‘А, как библейская полнота бытия, дает вдохновение автору, дает благословение на начало необыкновенной истории. И канторский напев, и приготовление гефилте-фиш, и вставки из идиш, и непривычные для еврейского местечка обычаи русских и цыган, и история о том, как дед служил в царской армии и воевал, – все это вплетается в ткань романа настолько гармонично, настолько искренне, что читатель понимает – вот это и есть жизнь.
Роман М.Кагановича можно назвать своеобразным памятником штетлу, описанному классиками литературы на идиш Шолом-Алейхемом, Мойхер-Сфоримом, Перецем. Это панорамное видение местечка, отступмвшего в прошлое, но живого в коллективной памяти благодаря традиции, по которой из поколения в поколение, от отца к сыну передают евреи память о своем роде, о дедушкином напеве. В романе Кагановича, как и в романе Маркеса «Сто лет одиночества», сосуществуют и пересекаются (реально, в видениях Ривки, в воспоминания рассказчика) несколько поколений, а умершие не уходят навсегда. Находясь в непостижимой экзистенции, они пребывают неподалеку от своих близких и приходят к ним, чтобы предупредить об опасности или предсказать будущее.

Ирина Логвинова

 

Ушедшие с географических карт, из реальной жизни еврейские местечки, что были во множестве в Восточной Европе, постепенно уйдут и из памяти людской. А ведь это многовековая культура… Большая часть тех, кто был ее носителем, ушла: кто от старости, кому даже и состариться не дали…
Помнят о жизни местечек лишь внуки и правнуки, и немногие способны на то, чтобы увековечить ту неповторимую жизнь. И именно по-русски. Михаил Каганович – один из таких писателей. 
Повествуя от лица рассказчика – острослова, краснобая, играющего русскими и идишистскими словечками-анекдотами-поговорками, писатель создает многослойный текст штетла (местечка): сквозь неспешную речь-воспоминание о буднях своих предков, с поэтическими рецептами еврейской-украинской-польской кухни, любовными страстями, заповедями, молитвами, дибуками (привидениями), снами, высвечиваются эпические события двух последних веков.
Тем, кто очарован прозой Шолом-Алейхема, Исаака Башевиса Зингера, Меира Шалева, рекомендую прочитать роман М. Кагановича.
 
  Элеонора Шафранская
  

 

 Цирк «на конной тяге»

Михаил Каганович, «‘А… На конной тяге», М., Art House media, 2009 – 622 с.

Роман Михаила Кагановича «‘А… На конной тяге» по сюжету напоминает детектив. Частью он состоит из анекдотических происшествий школьной и армейской жизни героя, частью же – из семейных преданий и бытовых историй. Эпизоды из прошлого в сознании героя повторяются, накладываются друг на друга, и  сперва читателю непросто в них разобраться; автор то и дело подсказывает: тот, о ком идет речь,  «тот самый, который…» или же что «случай этот» произошел до рождения такого-то.
Главным образом, воспоминания героя сосредоточены на событиях из жизни его семейства. Собственно роман представляет собой продолжение некогда начатой саги (читай «‘А… Начало романа» того же автора – И Л.). В центре повествования – армейская страница жизни Михаила Каана, предопределившая во многом его дальнейшую судьбу. Неслучайные встречи служат ключом к разгадке жизненной головоломки, доставшейся герою в наследство от предков, испытавших ужасы революций и войн.
Через весь роман проходит мотив выстрела, убийства. Рассказчик время от времени возвращается к тому, как он стрелял в человека; как в детстве был свидетелем убийства, произошедшего в метре от него; вспоминает он случай с одноклассником, давшим ему в руки наградное оружие своего отца; затем – застрелившуюся женщину-дознавателя разбиравшую дело военнослужащего Каана… В памяти героя всплывают рассказы родителей о войне, оккупации, эвакуации. Эти рассказы вводят в роман новых персонажей: няню с ее семьей, спасших во время войны в заброшенном белорусском раскольничьем скиту «что-то около восемнадцати человек» евреев, «смолянку» Авдотью, «фребеличек» бабушек Геню и Тайбл.
Двигатель сюжета – извоз, перегоны «на конной тяге», как шутит Каан. Он работает таксистом-частником, «бомбит». В дороге, как оно обычно происходит, водитель разговаривает с пассажирами. Странным образом все эти люди оказываются связанными с минувшей жизнью героя, либо с прошлым его родителей. Истории, всплывающие в этих поездках, составляют канву романа. И каждая из них, шаг за шагом, помогают приблизиться к пониманию замысла самого романа. В финале книги появляется «недостающий камень в мозаике» которую, все время пытается и никак не может сложить рассказчик. Недостающее звено мучит его, заставляя все дальше углубляться в лабиринты памяти.
Все, происходящее вокруг героя представляется нам цирком «на конной тяге»: и «де-т-Сад» (так в тексте –И.Л.), и армия, и школа, и неожиданные, спустя много лет, встречи со старыми приятелями. Словно смотришь в какой-то калейдоскоп событий, встреч, воспоминаний… Юмор, балагурство − по-русски на идише, неуёмная, порой болезненная фантазия, эмоциональная гипернаблюдательность повествователя придают воспоминаниям особую остроту. Этим отличаются, например, сочные описания шпиговки сала и лечения больного «цыплачка» Миши «кулацкими щами», история с люстрой Климта, в которую будущий отец Каана пацаном «пулялся» жеваными бумажками, армейские истории с кражей телевизора или с виртуозным умением баптиста Василя Кота рубить мясо, «библейские» и «японские» эпизоды романа.
Обращает на себя внимание манера автора вести повествование сразу в нескольких временных планах, под несколькими углами зрения. Вообще, образ «сквозного времени» является чуть ли ни одним из основных мотивов романа. Отсюда и раздражающие порой повторы, кажущиеся, на первый взгляд, стилистическими «погрешностями» автора или его редактора. Однако и они не случайны. Как и те попутчики, с которыми герой совершает свои «производственные» путешествия. Повторы оживляют ткань повествования, делают её более достоверной. Ведь наши воспоминания, изменяясь в различных контекстах, при всей их схожести являют нам иной взгляд на мир, помогают одни и те же вещи понять по-новому.
Такова, к примеру, детская фраза о лошади, «которая носит штаны»; прозвучав в первый раз из уст маленького Мони, воспитанника «лерке» (учительница, искаж. идиш – И.Л.) Гейне, она повторяется им спустя много лет в ополчении, за несколько часов до смерти. Другой пример повтора − частые пикировки «смолянки» Авдотьи и «фребелички» Тайбл.
В романе много гротеска, в частности, когда речь идет о сексе или о дедовщине в армии. Как образец содержащегося в книге юмора приводим эпизод чтения школьником Мишей Кааном на уроке литературы стихотворения М. Горького «Песня о соколе»:

«Медленно, всем телом извиваясь, «высоко в горы вполз уж и лег там, в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море…». Правда, едва с небес брякнулся сокол, мерзкий гад вытянул шею и, медленно повернув голову с мертвыми глазами аспида, поинтересовался загробным совершенно голосом:
- Что – умираешь?
- Да, умираю! – живее всех живых заверещал сокол, со знакомой до боли легкой картавинкой. Левый локоть оперся о воображаемую трибуну, плоская ладошка правой, с поднятым вверх большим пальцем, от плеча, резким движением врубилась в направлении вечного счастья… – Я славно пожил. Я видел небо. Ты не увидишь его так близко. Эх, ты, бедняга!.. – Сокол мятежно разметал полы пиджака и, заложив большие пальцы за проймы жилетки, с победоносной хитрецой глянул снизу вверх…».

Неприятные, страшные или постыдные события рассказчик подает с самоиронией и проницательностью, вскрывая тайные пружины человеческих поступков. Роман написан в традиции «покаянной прозы»; с юмором, но беспощадно М.Каганович умеет взглянуть на жизнь и на своего героя, которого мы с полным правом можем назвать alter ego самого автора.

Ирина Логвинова

 



Версия для печати
© 2009 Арт Хаус Медиа