Разделы
Главная
  128Книги
Авторы
Оплата и доставка
Партнеры
Анонсы
События
Архив
Прайс-лист
Корзина
Контакты
Авторизация
Логин
Пароль

Регистрация  |  Мой пароль?
Валюта
Выберите тип валюты:
Эдуард Шульман

ПРОЗАИК ЭДУАРД ШУЛЬМАН

Биография

Эдуард Аронович Шульман Родился в Минске в 1936. С 1944 живет в Москве. В 1961 окончил Литературный институт им. Горького. Первая публикация — «Ухтомский рабочий» (Люберцы, 1955). При советской власти печатался очень мало. Сочинял сценарии для документальных и научно-популярных фильмов. С 1989 эпизодически публиковался — главным образом, под псевдонимом Эд. Шухмин — в советской (журналы «Знамя», «Нёман», газета «Московский комсомолец»), а затем и эмигрантской (журналы «Континент», «22») периодике. Вёл рубрику «Некруглая дата» в «Новой ежедневной Газете». Активно печатается, под собственным именем (и, изредка, под псевдонимом Израиль Петров) с начала 1990-х гг.: публикации в журналах «Знамя», «Огонёк», «Сельская молодёжь», «Согласие», «Октябрь», «Дружба народов», «Вопросы литературы», «Лехаим» и др., а также в Интернете. В 1993 вышли две книги на французском языке (перевод Любы Юргенсон). Первая книга в России, «Еврей Иваныч», издана в 1998 издательством «Арго-Риск» (преиздана в 2008 году как «Еврей Иваныч, или Три псевдонима»). В 2008 году вышли книги: «Новое неожиданное происшествие, или Портрет художника в юности», «Полежаев и Бибиков, или собрание разных бумаг — основательных и неосновательных», «Те, кому повезло», «Скандал, или Откуда что», «На классических полях, или Сын отечества». Книга «Полежаев и Бибиков, или собрание разных бумаг — основательных и неосновательных» номинировалась на литературную премию «Русский Букер 2008». Творчество Шульмана включает собственно художественную прозу, значительная часть которой посвящена жизни российского еврейства, Холокосту, Великой Отечественной войне, и эссеистику на литературные темы — в частности, документальные очерки о писателях второго ряда (например, об Анатолии Каменском, Семёне Гехте), подборки цитат и невыдуманных историй из жизни Виктора Шкловского, Владимира Маяковского и многих других.

Библиография

"Еврей Иваныч" (М.: Арго-Риск, 1998)
"Еврей Иваныч или Три псевдонима" (М.: Арт Хаус медиа, 2008)
"Новое неожиданное происшествие или Портрет художника в юности" (М.: Арт Хаус медиа, 2008)
"
Полежаев и Бибиков, или собрание разных бумаг — основательных и неосновательных" (М.: Арт Хаус медиа, 2008)
"
Те, кому повезло или Книга посвящений" (М.: Арт Хаус медиа, 2009)
"Скандал или Откуда что" (М.: Арт Хаус медиа, 2009)
"Пора любви и наслаждений или Где кончается документ" (М.: Арт Хаус медиа, 2009)
"Яблоня любви или Время полукровок" (М.: Арт Хаус медиа, 2010)
"Инцидент исперчен. Я все равно тебя возьму" (М.: Арт Хаус медиа, 2010)
"Коротышки" в литературных кругах" (М.: Арт Хаус медиа, 2011)


Страницы в Интернете:


- на сайте "ЛИТАФИША"
- в "Журнальном зале"


 _
____________________________________________________________________________
Избранные рецензии


Качественное лоскутное одеяло

Эд. Шульман. "Полежаев и Бибиков", М. "Арт Хаус медиа", 2008

На обложке — наискосок — красная наклейка: “Номинант “Букер-2008”. Хотя книге довелось побывать и в лонг-листе, который в минувшем году был лишь вчетверо больше шорта, — так, бермуд, бридж, в крайнем случае, капри какой-то, но никак не лонг. Тем не менее книге Эдуарда Шульмана “Полежаев и Бибиков”, в отличие от многих других, там место нашлось. Но вот в шорт взять ее высокое жюри, тем не менее, не решилось. А зря!
Книга эта не простая, а легендарная — автор читал ее на известных в узких кругах “четвергах” аж в семидесятых (тогда же, как вспоминает в предисловии “От издателя” Александр Шишкин, “впервые произнесено было слово “нетленка”). И это не все.
Странице приблизительно к пятидесятой читателя (правда, не всякого, а — любопытного) захватит поток авторского обаяния. Не дочитать до конца и — одновременно — не пожалеть, что эта книга (как, впрочем, и все хорошее) когда-нибудь, увы, кончится, он уже не сможет.
Читая все далее и далее, увлекаясь все более и более, я, к своему удивлению, испытывала порой некое дежавю. При том что книгу эту держала в руках точно впервые, а на те “четверги” в далеких семидесятых звана не была… В какой-то момент меня осенило: да ведь это напоминает какие-то тексты, написанные позже, но читанные мною прежде! Аурой ли, ароматом ли эпохи… И первым вспомнился в этой связи мой любимый роман Михаила Шишкина “Всех ожидает одна ночь”.
Интересно, а мог ли лауреат самых престижных литературных премий читать в те давние времена роман Шульмана? Тогда — по младости лет — вряд ли. А вот некоторое время спустя — более чем, вряд ли старший брат не поделился с младшим тем, что его так поразило! (Прямым подтверждением знакомства Михаила Шишкина с Эдуардом Шульманом и косвенным — с романом “Полежаев и Бибиков” является посвящение Михаилу Шишкину одной из глав книги Эдуарда Шульмана — “Те, кому повезло”).
Предположу, что роман “Полежаев и Бибиков”, пусть неопубликованный, зато легендарный, стал своего рода пратекстом не только для Михаила Шишкина, но и для некоторых других будущих литераторов. Кстати о пратекстах. Моя дочь, прочитав когда-то “14 декабря” Дмитрия Мережковского, воскликнула: но ведь Эйдельман лучше! На что я ей ответила: Мережковский писал много раньше, а Эйдельман, очевидно, был талантливым не только писателем, но и читателем.
А вот интересно, почему роман “Полежаев и Бибиков” не был опубликован тогда, когда был написан? Вроде, все оценки там вполне соответствуют принятым в те времена: пострадавший от властей свободолюбивый герой, мерзкий Николай Палкин, помещик-самодур, несчастные униженные крепостные… Неужели из-за намеков на чрезмерное женолюбие Александра Полежаева (“Сашу Полежаева знаю я сызмала. Еще в пансионе учился, нас навещал. И девушек выбирал веселых да толстых. Которая грустная была, сразу отсылал”)? Или — на его же подверженность русской народной болезни (“Руки Полежаева сильно дрожали, что вместе с несколько припухшим лицом и преждевременной сединой показывало пристрастие поэта и его болезнь. …не пить — не жить”, — говорил, если верить Шульману, Полежаев)? А может, роман Эдуарда Шульмана не вышел книгой из-за того, что в творчестве его героя, Александра Полежаева, помимо сатирических выпадов против университетских порядков и самодержавия в целом, имеется много такого, из-за чего даже в наши дни поэму “Сашка”, например, любой эксперт легко признал бы порнографией. Да и мата у него тоже предостаточно. Поэтому в советские времена нам, конечно, рассказывали о замечательном поэте Александре Полежаеве, о том, как он пострадал из-за своей свободолюбивой поэмы “Сашка”, но вот о том, что свободолюбие это было с изрядным привкусом непристойности, — ни-ни! И, кстати, что-то не припомню я, чтобы того же “Сашку”, хотя бы и с купюрами или с троеточиями, изучали. Не в школе, конечно, но и в университетской программе его тоже не было. Как не было, понятное дело, и в книжных магазинах.
Одна моя знакомая предположила, что книгу могли отвергнуть из-за ее излишне вычурного устройства. Действительно, тогда еще не были написаны ни “Сундучок Милашевича” Марка Харитонова, ни “Хазарский словарь” Милорада Павича, не говоря уже о книжках-игрушках проекта под названием “Б. Акунин”.
А устройство “Документального повествования с вымыслом” (определение жанра, данное “Полежаеву и Бибикову” автором) и вправду непростое. Тут и игра шрифтами, и рамочки всякие, и параллельно-последовательные столбцы, и комментированные письма, и списки, причем как поэтические, так и послужные, и инструкция, как именно надлежит производить экзекуцию... И все это то вместе, то поврозь, а то попеременно складывается в довольно-таки стройное повествование. Во всяком случае, по прочтении остается впечатление именно что романа. Воистину: когда б вы знали, из какого сора…
Поддаваясь авторской своеобразной логике, в какой-то момент перестаешь удивляться вообще чему бы то ни было. Например, главе ХХIV, “записанной за Сергеем Александровичем Есениным”, с упоминанием имен Маяковского, Клюева, Гумилева, Цветаевой, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака… Или другой главе, LIV, “Из переписки Виссариона Григорьевича Белинского с Николаем Васильевичем Гоголем”, где левые столбцы, набранные курсивом, как правило, начинаются словами “Нет, Николай Васильевич!”, правые же — “Да, Виссарион Григорьевич!”.
Полное название книги “Полежаев и Бибиков, или Собрание разных бумаг — основательных и не основательных”. Полежаев — это тот самый Александр Иванович Полежаев, недооцененный (во многом и по его собственной вине) поэт и гражданин. Между прочим, когда-то я, не зная ни стихов, ни истории Александра Полежаева, была, тем не менее, чуть ли не уверена, что станция московского метро названа в его честь. Потом узнала: в честь совсем другого Полежаева, Василия Дементьевича, почетного метростроевца и начальника Метростроя в 50-70-е годы.
А вот Бибиков — кто таков? Фамилия — дворянская, Бибиковы известны в России аж с ХVI века. В книге Эдуарда Шульмана несколько Бибиковых обоего пола. Но Бибиков из названия — это Иван Петрович Бибиков, который сначала, говоря языком современным, настучал государю императору Николаю Павловичу на Полежаева, а спустя время, в том числе и во исправление своей вины, поселил того у себя дома и всячески опекал. Причем и то и другое было сделано им абсолютно искренне.
Да, конечно, человеку свойственно ошибаться. Однажды очень ошибся Иван Петрович Бибиков. Многажды ошибался, вследствие чего прожил тяжелую и недолгую жизнь поэт Александр Полежаев. Но уж точно не ошибся Александр Шишкин, издав эту удивительную книгу! Хотя и тиражом всего 650 экземпляров…
Некая “ученица 11-го класса Р. Ч.”, чье письмо сочинителю предваряет собственно “документальное повествование с вымыслом”, очень точно пишет о форме книги, сходной “с детским калейдоскопом, вернее, с мозаикой, что выложена мелкими раскрашенными стекляшками или составлена из пестрых, случайных тряпочек, — бабушкино лоскутное одеяло”. Не знаю, реальная ли это школьница, но представленный образный ряд очень верно отражает принцип композиции “Полежаева и Бибикова”. Именно что стекляшки, тряпочки, камушки, как-то так грамотно сложенные, что целое — это именно целое. И если лоскутное одеяло, то такое, которым можно всерьез укрыться, и будет тепло. Качественное лоскутное одеяло.

Юлия Рахаева
 
 журнал "Знамя", №4, 2009 

__________________________________________________________________________________________________


Трагический ПА-ДЕ-ГРАС
о прозе Эдуарда Шульмана

Мы начинаем читать и погружаемся в подробности. Мелкие, даже мельчайшие. Анекдотические. Драматические. Трагические. Каждая светится, отбрасывает тень, оживает. Из этих подробностей выходят Полежаев и Булгаков, Пушкин и Бабель, Маяковский и Лермонтов, их друзья и враги, вещи, дома, улицы, запахи и краски… Сначала, что называется, глаза лезут на лоб от такого калейдоскопа, от такой непринужденности обращения с историческими реалиями, а потом, когда вчитаешься, полностью попадаешь под обаяние этой манеры. Так неискушенный зритель, привыкший к пейзажам Шишкина и Левитана, смотрит впервые на пейзажи Ван Гога, сначала недоумевая, но постепенно начиная видеть мир глазами этого художника.
Это мастерски подобранное по форме, размеру и краскам потрясающе выразительное мозаичное панно, в которое вглядываешься, как в тихий омут, тот самый, в котором черти водятся.
Автор погружает читателя в Историю.
Нас поражает какая-то особая физиологическая изощренность, почти натурализм. Взять, например, историю крепостной девки-актрисы: да ведь нам и раньше была знакома эта история – и по оперетте «Холопка», и по фильму «Крепостная актриса». Там про крепостную подневольную любовь сказано достаточно прямо – но не сказано – ну, допустим, про ночной горшок под кроватью у Параши Жемчуговой. А надо ли, вообще, про это? Может, ни к чему? Но автор считает – надо.
Именно эта мелкая конкретика и ошарашивает. И заставляет по-новому взглянуть на привычное.
Это не натурализм. Скорее это такой гиперреализм, гиперувеличение, когда поры кожи кажутся лунными кратерами.
Как определить этот жанр? Роман-миниатюра? Собрание документов, снабженное авторскими комментариями? Исторические хроники?
Исторические ли? Пожалуй, для ИСТОРИЗМА эти вещи слишком личностны. К тому же, с историческими фактами автор обращается весьма вольно. Есть события подлинные, есть мнимые, есть домысел, а есть и чистый вымысел, хотя и тщательно психологически выверенный, имеющий право на реальное существование. Тут можно говорить не столько об исторической подлинности, сколько об игре в историческую подлинность, вернее, в историческую жизнь.
 Игра эта захватывает. Это то, про что простодушный читатель скажет: не оторвешься. А про жанр – и не вспомнит.
В прозе Шульмана захватывает не столько сюжет, хотя и сюжет тоже, при том, что автор не открывает америк, многое, о чем он пишет, известно нам из Ключевского, Тынянова, не говоря уже о школьных учебниках по истории.
Но эти знания, к которым мы привыкли и которые стали нам казаться сами собой разумеющимися, слежались и окаменели от долгой невостребованности – вдруг, при чтении поворачиваются и переосмысливаются, словно автор перелопачивает слежавшиеся пласты наших представлений, и на этой перекопанной почве рождаются новые, свежие знания, представления и мысли. Автор втягивает нас в процесс осмысления, вернее, переосмысления того, что казалось нам непреложным. Это умение показать нам Историю, которую мы знали, но не были ею потрясены – потрясает.
Потрясает и другое: скрытая за сухой, казалось бы, информацией, иногда ироническая, иногда до сухости документа лаконичная авторская интонация таит такой эмоциональный накал, что читателя порой током пронизывает. Эта проза чрезвычайно энергетически насыщена, что удивительно при ее литературной «сделанности» и мастеровитости.
Как это получается - тайна писательского таланта. А Эдуард Шульман – писатель от Бога.
У него свой взгляд на историю вообще и на русский Х1Х век в особенности. Своя площадка, свой пятачок, с которого он обозревает историю, как мы с Ленинских (Воробьевых) гор обозреваем Москву.
С площадки обзора Эдуарда Шульмана русская история видна такой, какой мы ее можем увидеть только отсюда, и ниоткуда больше.
Отсюда, с этой площадки, открывается и личная, трагическая тема автора, пронизывающая иногда малозаметными, иногда явственными нитями почти всё, о чем он пишет. Тема эта – его еврейство, в сознании которого он существует, будучи в то же время коренным, полноправным носителем рафинированной русской словесной культуры. На русской культуре он вырос, в нее врос со всеми потрохами. Но есть еще долг крови, и автор чувствует себя обязанным и призванным его по писательски исполнить.
И вот именно здесь, на пересечении этих двух линий, точка наивысшей напряженности в его творчестве, ключ к его тайне, основной интерес, конфликт, фарс, трагедия и что угодно. Отсюда, с этой точки обзора, видно, как Эдуард Шульман раздирается между своей, грубо говоря, русскостью и еврейскостью. В этой двойственности – его органика. И его основной прием. Он и не скрывает своей раздвоенности, он ее демонстрирует совершенно откровенно, даже, порой, слишком.
Возникает нечто мешающее, что-то, что вносит некий почти неуловимый диссонанс в эту отточенную прозу.
Может быть, именно сама эта литературная отточенность на грани математического изящества и поэзии, эта изощренная вязь, знак некоего культурного комфорта, в котором он купается. А тема, его главная тема, безобразно трагична, чудовищно неразрешима.
И это – не соединяется в читательском сознании. Противоречит одно другому. Как если бы живого человека разрубили на две половины – и они бы не умерли, а стали бы танцевать падеграс.
Но он – такой писатель, Эдуард Шульман.
Странный. Изысканный. Трудный. Язвительно-грустный. Особый.

Анна Масс

 
Эд. Шульман, "Пора любви и наслаждений", М. "Арт Хаус медиа", 2009
аннотация

Советский читатель "толстых" журналов наверняка помнит подпись "Э. Шухмин". И ни на что непохожую прозу, этой фамилией подписанную, тоже вспомнит без труда.
Времена, к счастью, изменились, и Э.Шухмин стал тем, кем и был на самом деле - Эдуардом Ароновичем Шульманом, удивительным русским писателем. Полное название книги − Пора любви и наслаждений, или Где кончается документ". Прочитав, вы без труда ответите на этот вопрос: документ кончается там, где начинается литература. Настоящая литература.
Жанр книги определить сложно. Здесь есть все. Вы любите литературоведение? Пожалуйста. Любовный роман? К вашим услугам. Авантюрный роман? С избытком. А кто конкретно является главным героем на данной странице − Пушкин или некий влюбленный поручик - не так уж и важно.
 
Сам Эдуард Шульман называет свою книгу "Романом с философией и литературой". Автору, конечно, виднее. Но, с читательской точки зрения, это роман философии с литературой. Редкий жанр, согласитесь.

Евгения Синева
"Частный корреспондент"
http://www.chaskor.ru/article/soldat_donoschik_tsar_13395

____________________________________________________________________________
 

ТЕ, КОМУ ПОВЕЗЛО…
Эд. Шульман. "Большая война", М., "Арт Хаус медиа", 2009

И всем нам (хотя и не сразу, не вдруг) стало ясно, как день, что для отдельного физического лица с руками, ногами, кишками и какой-никакой головой, нет и не может быть справедливой войны, что всякая война по отношению к живому человеку всегда есть ужасная и непоправимая несправедливость.
 
«Большая война» Эд. Шульмана составлена из глав-свидетельств тех, кому повезло выжить в Великой Отечественной войне. Выжить на фронте, в тылу, в эвакуации, в оккупации.
 
От свидетелей не требуется быть непременно хорошими людьми. Они должны говорить правду – и больше ничего. Свидетельства должны быть живыми, ясными, высказанными откровенно, без выдумки и фальши.
 
И герои Эд.Шульмана, так и говорят, без оглядки на то, что позволено, а что нет. А им и не на что оглядываться: с ними уже все страшное произошло.
Писатель Эд.Шульман называет главы-новеллы «Большой войны» двусоставными.
 
В каждой такой главе звучат два голоса (играя словами, можно сказать, что два состава идут): рассказчика-свидетеля и комментатора-автора (собирателя, записывателя), который и сам живое лицо этой книги. Лицо, возможно, главное, со своей историей, судьбой, библейской мудростью, иронией и пронзительной печалью.
 
Да-да, тут нет ошибки. Вот он, главный герой «Большой войны».
Маленький мальчик спрыгивает с площадки трамвая на повороте.
− Мальчик, − говорит ему старая женщина, торгующая на этом повороте газировкой, − Мальчик, хочешь, я буду поить тебя даром сладкой газированной водой, только, пожалуйста, не прыгай с трамвая на ходу. Очень прошу тебя, мальчик! Зачем тебе умирать…
 
А как иначе жить? Только так. Скользя подошвами по стальной платформе подножки, выслушивая истории, от которых не хочется жить (или наоборот), все время рискуя и ни на что не рассчитывая и любя так, что в горле комок, людей, трамваи, дома, дворы, даже шершавые доски заборов… А как же иначе?
 
У героев «Большой войны» − еврейские имя-отчество и еврейские голоса (не у всех, но у большинства). Им «не повезло с фамилией». Это важно. В этом беда, может быть, еще большая, чем самая «большая война» на свете. В этом – дополнительное страдание, непременный довесок к тому, что и так, казалось бы, трудно вынести без особого везения.
 
Но, знаете, что? А мы вообще страна тех, кому повезло. У нас других-то и нет. Все мы – везунчики. Повезло пережить 20-е, 30-е, 40-е, войну такую, войну сякую, год «великого перелома», голод, безработицу, беспризорщину, аресты, лагеря, опять войну, и еще, и еще… И всем, кто жил и выжил – повезло. Еще как повезло!
 
Поколения… Отцам повезло, детям, внукам… Правнукам… Независимо от профессии, состояния, национальности. Русским повезло, украинцам, евреям, белоруссам, армянам, жителям Нагорного Карабаха и солдатам войск ограниченного контингента… Да ведь Россия, если так рассуждать, - счастливая страна сплошного, непрерывного везения.
 
В книге есть фраза о том, что любое писание есть послание, затолканное в горлышко бутылки и отправленное наудачу, - авось, дойдет. Книга-послание «Большая война» создана из людского многоголосья одним хорошим, настоящим писателем и поэтом. Печальная и страстная, изысканная и простодушная, она должна дойти. А как же иначе?..

Валентина Юсова

 __________________________________________________________________________________________________
 

ОТЧЕСТВО И ОТЕЧЕСТВО
 Эд. Шульман. "Еврей Иванович", М., "Арт Хаус медиа", 2008
 
Книга эта стала внезапно актуальной. Своевременность ее горькая, особенно если читать теперь газеты. Название хорошее. Потому что правильное, отражающее смысл. Иванович суть отчество, отечество.
Декабристов государь император лишил отчества, поскольку отчество - почти отечество. Это было желание привести преступника в известное состояние "без рода и племени". Еврей в России больше чем еврей. Вообще в России всякая вещь больше, чем она же в остальном мире.
Но есть странное обстоятельство - кто-то, не то Аристотель, не то Аверинцев, сказал, что «национальный вопрос - это такой вопрос, где, что ни скажешь, все будет глупость».
Истории переплетаются, досказываются. Подробности досказываются, подробностей нет, их нужно досказать. Евреи идут по жизни кучно, память у них общая. У них сложные отношения с отчествами, потому что более важно - кто мать, а не кто - отец.
В этой книге есть много всего, есть мнение, что фразу о России и великих переменах придумал вовсе не Столыпин, есть целый рассказ Бабеля, правда, очень маленький, есть Юрий Карлович Олеша и Виктор Борисович Шкловский, писатель К., писатель П. и просто Писатель, есть Рудольф Гесс и Даваль, есть много шинелей, потому что половина двадцатого, самого длинного века в нашей стране связана с запахом шинельного сукна, а не с запахом хлеба.
Но российский император ошибался, отчества лишить невозможно. Поэтому часть людей с израильскими паспортами навечно — «руси». Переплетаются имена и страны, отчества и племена. Вплетаются в повествование швейцарская нить, след и издательская помощь Общества имени Н.М.Карамзина в Цюрихе. И еще вплетаются Юг, Север и Восток, потому что сюжет, как и персонажи, кочевой.
Отчество, оказывается, привязано к человеку намертво, оно сильнее гражданства, оно - как группа крови. Отчество оказывается чем-то вроде обшей памяти, потому что, если память общая, потерять ее невозможно. Невозможно что-то забыть. Шульман пишет о том, что, «по древнему обычаю, евреем считается тот, кто (раз) обрезан, (два) не менял имени, (три) ходит в синагогу. И еще что-то (четвертое). Мое отношение к вопросу не вполне корректно, но вполне персонально.
"Мы не обрезаны, имя нам дали черт-те какое, в синагогу не ходим.
Но что-то осталось…"

Владимир Березин

 __________________________________________________________________________________________________
 

РАЗГОВОР С НЕФОРМАТОМ
интервью с Эдуардом Шульманом

Эдуард Шульман — немолодой человек и в литературе уже лет 50. Недавно мне привелось прочесть его рассказы, написанные, когда меня еще на свете не было. Меня удивила его манера письма, как бы ложно-документальная. Такой стиль сейчас моден в кино. Мой любимый кинорежиссер Федорченко из Екатеринбурга («Первые на Луне») делает такие фильмы, когда кажется, что это документальные съемки, а они на самом деле постановочные. В рассказах Шульмана авторское отношение к героям и происходящему как бы отсутствует…
 — Эдуард Аронович, почему вы не печатались в советские времена? Мне кажется, что у вас как у выпускника Литературного института все-таки была такая возможность.
 — Видите ли, среди наших преподавателей встречались очень неплохие люди и писатели. Мне говорили: «Вам нужно публиковаться». И объясняли, как и что. Бог весть, смог бы я или нет, но было неинтересно.
Успешная карьера начинается с формата. Неважно, социалистический реализм или капиталистическая романтика. А у меня, как у Зощенко, нет идеологии.
Я и тогда, и сейчас — «неформат». Вот и возникают проблемы. И с читателем, и с публикацией. Ведь автор, в сущности, и есть жанр, насильно, по словам Пастернака, «навязывает себя». И еще биполен, в строгом смысле — не мужчина. Потому что чувствительный. И по натуре, и по общественной функции.
Кроме того, рассказ — не коммерческий жанр. Читатель жаждет «оторваться», упорхнуть в семейную сагу, в исторические либо фантастические приключения. Роман «вписался» в массовую культуру, а рассказ, как стихи, требует от создателя высокого мастерства, а от читателя — другой реакции, другой душевной организации и настроя.
— Ваши рассказы не похожи ни на что, что мне приходилось читать, а уж тем более на произведения ваших сверстников. Главное отличие — полное отсутствие назидательности. Они напоминают «Догму», свод правил, которые когда-то придумал Ларс фон Триер с товарищами, чтобы сделать кинособытие максимально правдивым, как бы документальным. Так и вы, мне кажется, «протоколируете» действительность. Словно бы не придумываете героев, а с тщательной скрупулезностью исследуете характеры своих знакомых. Да?
— Нет. Такие предположения обижали Набокова. Даже заоблачный «олимпиец» Гете сердился: «Вместо того чтобы ободрить бедного автора, мои доброжелатели упрямо допытывались: а как все было на самом деле?»
        Заглавие первой книги — цитата: «Новое неожиданное происшествие, или Портрет художника в юности». Второе название из Джойса, это понятно. А первое — как раз Гете. Так классик определил новеллу: «новое неожиданное происшествие». И, конечно же, все придумано. Литература — область воображения. Истинны чувства и слова, остальное (и сюжет, и персонажи) — вымысел. Основа творчества — широкий, свободный интерес к жизни, наблюдательность и (думаю, главное) самонаблюдение. Творчество не подлежит рациональной проверке. Его непременный косвенный признак — «эффект присутствия».
— Как этого добиться?
— Говорят, наука есть то, чему можно обучить. А творчеству — в любой области — нельзя. Инструменты художника — впечатлительность и фантазия. Каждый писатель сам устанавливает правила, по которым читатель общается с произведением. «Я, — говорил Мандельштам, — пишу с голоса». Вот он, «эффект присутствия».
— Когда работаешь в стол, исчезают ложные, сиюминутные стимулы: тщеславие, корысть, угождение читателю, государству. А что остается? Вот вы работали практически без отдачи… зачем?
Также в разделе:
— Позвольте самоцитату. Один поэт уверял, что пишешь — как терпишь кораблекрушение. Изломанный и мокрый, ты выброшен на необитаемый берег и в случайный сосуд заталкиваешь послание, которое потом находит читателя.
— Один поэт — Мандельштам?
— Он. Хотя мысль достаточно древняя. Карамзин навестил Виланда...
— Кого? Воланда?
— Почти. Кристоф Мартин Виланд — немецкий классик XVIII столетия. И Николай Михайлович Карамзин спрашивает его: «Автору нужны читатели?» — «Нужны, — сказал Виланд. — Но если бы судьба определила мне жить на пустом острове, я написал бы все то же и с тем же тщанием». — «Как?!. На необитаемом острове?..» — «Так… — Виланд улыбнулся. — Меня бы слушали музы».
Эти мифические иллюзорные тетеньки, они существуют для некоторых наивных людей. А вопросом «зачем?» мы не задаемся. Мараем себе и мараем...
        Сердце, тяжести не надо!
        Легким будь в земном пути,
        Ранней ласточкой из сада
         В небо синее лети.
— Ваши стихи?
— Увы, нет, графа Комаровского.
— А что изменилось в эпоху гласности и перестройки?
— В моей жизни ничего существенного. Изредка стал печататься: в парижском «Континенте» — подборка, две книжки по-французски. Роман об Александре Ивановиче Полежаеве появился только сейчас…
— Вот он. «Полежаев и Бибиков, или Собрание разных бумаг — основательных и неосновательных. Документальное повествование с вымыслом». Как сказано в аннотации, «нечто среднее между собственно художественным произведением и монографией ученого с обширной фактологией». И работали вы полвека... Когда и как возникла идея?
— В школьные мои годы (на переломе прошлого столетия) Полежаев присутствовал в учебнике. Может быть, мелким шрифтом. Не помню. А на первом-втором курсе попалась хрестоматия по русской литературе. С очень сжатой и внятной биографией. Двойное участие Бибикова изумило меня. Вот вам и занятие на всю жизнь.
— По сюжету и тематически — очень русская книга: «Поэт и Царь», «Поэт и Доноситель»…
— Не спорю. Но хотелось бы показать, что у каждого своя правда: и у царя, и у поэта…
— И у доносителя…
— Как ни странно, жандармский полковник Бибиков — порядочный человек, разве что несколько солдафонистый.
— Скажите, какое событие произвело на вас самое сильное впечатление в жизни?
— Война. В 41-м году мне было пять лет. Мы жили в Минске. Фашисты взяли Минск за неделю. 25 июня мы ушли. Мы шли по шоссе пешком — мама, папа, я и мой дядя. Смерть стала обыденностью. Я понял уже тогда, что советский народ заблуждается, когда утверждает: «Сталин думает о каждом из нас». 70 миллионов людей оказались в оккупации. Государство думает только о тех людях, которые являются чиновниками. Один мой родственник работал в МТС. Так им заранее сообщили, куда они должны явиться, выдали список вещей, которые они могут взять. О них подумали.
Школы и другие учреждения не работали. Каждый неосознанно чувствовал близость гибели. В пять лет я увидел большое количество людей, оставленных на произвол судьбы. В 41-м году закончился романтический период советской истории: «Мир хижинам — война дворцам!» Все было кончено. Наступило отрезвление. Люди больше не могли думать: «Мы должны честно выполнять свой долг, а они о нас позаботятся». Смерть была реальна. Тогда я понял, что ничего страшного, кроме смерти, нет.
Второе событие, которое произвело на меня впечатление, это «дело врачей». Тогда я окончательно понял, что здесь происходит.
— Расскажите про «четверги».
— В 70—80-е годы сложилось полуподпольное литературное объединение, куда молодые люди позвали меня как ну что ли старшего товарища. Сходились раз в неделю, «после дождичка в четверг», приблизительно пять или семь лет. Обсуждали свои произведения, читали классиков, переводили с немецкого, с английского. Приглашали Венедикта Ерофеева, Генриха Сапгира, Ираклия Квирикадзе, Дмитрия Александровича Пригова…
— Участниками были очень удачливый ныне писатель Чхартишвили, модный Михаил Шишкин, театральный режиссер Мирзоев и Александр Волохов, он сейчас священник… А кто еще?
— Все — по нынешним временам — весьма успешные люди. Не берусь никого выделять, ни тем более характеризовать. Для нас, для меня в первую очередь, важно было творческое общение. Мейерхольд сказал молодому, чуть за 20, Ильинскому: «Вам надобно преподавать, чтоб было у кого учиться».
— Чем вы сейчас занимаетесь?
— Живу, пишу, издаюсь, болею.

Ирина Семенова
«НГ ExLibris», 26.03.2009
_____________________________________________________________________________


ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА

Шульман Э. Новое неожиданное происшествие, или Портрет художника в юности. — М.: Арт Хаус медиа, 2008. — 336 с.; Он же. Те, кому повезло, или Книга Посвящений: Роман-послание. (Собрание двусоставных глав.). — М.: Арт Хаус медиа, 2009. — 160 с.; Он же. Скандал, или Откуда что. — М.: Арт Хаус медиа, 2009. — 192 с.; Он же. Пора любви и наслаждений, или Где кончается документ: Роман с философией и литературой. — М.: Арт Хаус медиа, 2009. — 272 с.

Биография прозаика Эдуарда Шульмана (р. 1936) и история его публикаций заставляют предположить, что даже сегодня не изданы все достойные произведения, написанные “в стол” при советской власти. Шульман начал писать прозу в 1950-х, в 1960—1970-е опубликовал несколько рассказов в газете “Московский комсомолец”, в журналах “Знамя” и “Неман” (везде — под псевдонимом Эд. Шухмин). В 1980-е под тем же псевдонимом (а также под псевдонимом Игорь Секретарев) публиковался в журналах “Континент” (Париж) и “22” (Иерусалим). В 1990-е годы публиковался под собственным именем в Израиле, во Франции (где вышло две его книги и в переводах на французский), в Германии, да и в России — в журналах “Огонек”, “Сельская молодежь”, “Согласие”, “Октябрь”, “Дружба народов”, “Знамя” и во многих других. Регулярно печатался как журналист и литературный критик. Однако первая книга его прозы — “Еврей Иваныч”[17]— вышла только в конце 1990-х. И только на исходе 2000-х издательство “Арт Хаус медиа” выпустило несколько книг, фактически собрание сочинений.

Стилистическое и жанровое разнообразие представленных в этом собрании произведений заставляет искать общую “рамку” возможного обсуждения. Самым простым было бы для начала взглянуть на сочинения Шульмана в хронологической последовательности — тем более, что одна из книг, “Новое неожиданное происшествие, или Портрет художника в юности”[18], — сборник, выстроенный именно таким образом. Начало — 1950— 1960-е годы. Несколько рассказов (“Мелочь”, “Витя едет в Артек”, “Славка Карякин”, “Трубач”[19]) и повесть “Наша “кампе”[20] собирается”. Это поколенческая проза, о

Версия для печати
© 2009 Арт Хаус Медиа