Разделы
Главная
  127Книги
Авторы
Оплата и доставка
Партнеры
Анонсы
События
Архив
Прайс-лист
Корзина
Контакты
Авторизация
Логин
Пароль

Регистрация  |  Мой пароль?
Валюта
Выберите тип валюты:
Александр Кабанов

 

ПОЭТ АЛЕКСАНДР КАБАНОВ

Биография
                

Александр Кабанов  родился 10 октября 1968 в г. Херсон, в 1992 году окончил факультет журналистики Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко. Русский поэт,  автор семи книг и многочисленных публикаций в газетной и журнальной периодике ( «Новый мир», «Знамя», «Октябрь»,  «Континент», «Зарубежные записки», «Арион», «Радуга», «Смена», «Волга», «Новый берег», «День и Ночь» и др.),  лауреат Международной премии им. Великого князя Юрия Долгорукого (2004), премии журнала «Новый мир» (2005) и премии «Планета Поэта» им. Л. Н. Вышеславского (2007), 2-е место в номинации "поэзия" Международного конкурса "Русская премия"-2010. Главный редактор русско-украинского журнала «ШО», один из основателей украинского слэма,  координатор Международного фестиваля поэзии «Киевские лавры».  Живет и работает в Киеве.

Библиография

"Временная прописка" (1989)  
"Время летающих рыб " (1994)
"Ласточка" (2002)
"Айловьюга" (2003)
"Крысолов" (2005)
"Аблака под землей" (2007)
"ВЕСЬ" (2008)
"Бэтмен Сагайдачный. Крымско-херсонский эпос" (2010).

Страницы в Интернете:

- на сайте "ЛИТАФИША"
- на сайте журнала "Новый мир"
- в "Журнальном зале"

 

_____________________________________________________________________

Избранные рецензии


Обратный путь
Александр Кабанов. Бэтмен Сагайдачный. Крымско-херсонский эпос. — М.: Арт Хаус медиа. 2010.

Сам заголовок книги, а затем и пролог, выделенный курсивом, указывают в сторону истории, довольно далекую. За кабановским Бэтменом мерцательно просматривается героический пращур, славный гетман, — не в пользу нынешнего героя. У нынешнего — “роскошный байк”, производное, наверно, от баек, которых в этой книге много. Байкер Бэтмен не летает. Чем он занимается, не совсем ясно. То ли робингуд, то ли просто бандит, то ли мент (“Чтоб не трогал банки и бордели, не сажал в тюрьму”) а то и — дракон, Змей Горыныч. “Даже украинцу-самураю трудно без невест. / Что он с ними делает? Не знаю. Любит или ест”.

При чем тут самурай — не важно, поскольку Кабанов исповедует принцип “чем случайней, тем вернее”. Разумеется, я могу предположить тут намек на харакири сей личности, если не человека вообще или украинца в общем и целом, и на самоубийственность наших времен. Впрочем, не исключено, что Бэтмен — автопортрет. “Презирает премии, медали, сёрбает вискарь, / Он развозит Сальвадора Даля матерный словарь”.

Точно так же надо, наверно, читать и такой текст, метрически и смыслово связанный с прологом: “Отгремели русские глаголы, / стихли украинские дожди, / лужи в этикетках Кока-Колы, / перебрался в Минск Салман Рушди”.

Что делает Салман Рушди в Минске? Опять мутит воду? Любит или ест? Так или иначе, финал стихотворения “Отгремели русские глаголы…” поднят до хорошего пафоса: “Потому что хамское, блатное — / оказалось ближе и родней, / потому что мы совсем другое / называли Родиной своей”.

Как тут не согласиться. Но “мы” — это кто? И какое “совсем другое”? Возникновение Минска на кабановской геокарте, хочется думать, неслучайно. Нет сомнений, поэт хорошо помнит общий культурно-исторический праисточник восточнославянского триединства. “Две отчизны” таким образом утраиваются, возвращаясь в целое. Какое “совсем другое”? Киевская Русь? СССР? То и другое? Скорее всего — а почему бы и нет? — Святая Русь, идеальная, метафизическая, но оных слов и понятий у Кабанова не найти. И не надо, пожалуй.

Ну а что до “мы”, скорее всего — поколение. Однако: “В какое поколение меня / швырнет литературная возня?” — ему на это наплевать, ибо единицы его самоизмерений — Гомер да Бетховен, то есть вечность.

Каждый поэт, а Кабанов — поэт, существует в данном ему времени, волей которого заполняет пожизненную анкету. Такие вещи, как место и дата рождения, остаются неизменными, как ни петляй. Маяковский, например, по-женски запутывал сведения о дате своего рождения, хотя и ценил слова Бурлюка о том, что у Маяковского память — как дорога в Полтаве, каждый калошу оставит.

Футуристов в наш разговор привел отнюдь не случай. Б. Лившиц считал, что русский футуризм не оставил наследников (это не так), Кабанов же родился именно там, где родился русский футуризм, группа “Гилея”, в Таврической губернии. В Чернянку ездили через Херсон. “Вспомнишь полынное небо Тавриды / и позабудешь, писателем станешь”. Став писателем, не позабыл: Тавриды у Кабанова много. На языке это никак не сказалось: суржика нет, никакого “г” фрикативного не слышно, “то ли дело на скифском себе мычишь”.

Здесь другое. Каламбур как основа словотворчества. Густо, на каждой странице, сыпятся “Бедная Линза” или “аппансионат” — несть им числа. Это можно было бы счесть родовой травмой от будетлянства, но будетляне не каламбурили, заумь принципиально чужда каламбуру, Маяковский блистал этим специфическим остроумием в основном устно, на эстраде и в быту. Ведь и пара Бэтмен — гетман, по правде говоря, лишь рифма, не шибко богатая, не говоря уж о том, что благородного суперамерикоса зазря обидели, ни за что ни про что. Правда, “наш президент” у Кабанова не любит летучих мышей (и пчел)*.

Хлебниковское славянофильство, урбанистический космополитизм по-маяковски, асеевская песенность, “крученыховский ад”, лившицкая галломания, волжский распев Каменского, в общих чертах составлявшие русский футуризм, — ничего этого у Кабанова нет. Разве что манифестация Бурлюка “Поэзия — истрепанная девка, / а красота кощунственная дрянь” откликается у Кабанова в строках типа “и то и дело пахнет Тинто Брассом, / и волосы — лобковые уже”. Правда, первым на эскападу учителя откликнулся Маяковский, уточнив ее непосредственно по метафоре и лексике: “А с неба смотрела какая-то дрянь / Величественно, как Лев Толстой”. Наглядный пример перевода хлесткой декларации в поэзию.

Но это общее, уже ничье. Точней, ничьей эскападная стилистика стала в новые времена, уже в постперестроечные. Множество кунштюков разного рода проблеснуло в потоке стихотворства, валом валившего в 80—90-х годах прошлого века. Вал сошел, следы остались. Дело, разумеется, в качестве. Одно дело “улица Орджонекидзержинского”, другое — “Николай Васильевич Голем”.

Нужна оговорка. Перед нами избранное, почти итоговое, много прежних, молодых да ранних стихов, и автор, нынче пишущий не очень много, выглядит моложе себя. “Небывало одинокий, отчаявшийся человек”, которому чуть за сорок? Поменьше. Но стихи перемешаны, эволюции не проследить. Замах дерзости все еще преобладает над жестом усталости, явно не романтически-юношеской. Так что перед нами поэт уже не молодой, но еще не моложавый.

Его открытость равна скрытности. Темные места часто преднамеренны. Его рефлексии то бьют в глаза, то либо упрятаны, либо выглядят в плане “бабушка надвое сказала”. Это почти метод: не цитируя хлебниковское “У колодца расколоться / Так хотела бы вода”, сослаться именно на первоисточник: “Оставь меня в саду на берегу колодца, / за пазухой Господней, в лебеде… / Где жжется рукопись, где яростно живется / на Хлебникове и воде”. Но вся штука-то в том, что, во-первых, здесь больше Мандельштама (“И Шуберт на воде…”), а во-вторых, начинается это короткое стихотворение, наоборот, в духе Пастернака (“Стрижи”, “Рослый стрелок…”): “Напой мне, Родина, дамасскими губами / в овраге темно-синем о стрижах. / Как сбиты в кровь слова! Как срезаны мы с вами — / за истину в предложных падежах!”

То же самое, скажем, и в “Полусонной, сгоревшею спичкой…”. “Фермопилы” и “комсомольский значок”, да и сам крымский антураж, явно отсылают к Георгию Иванову (“Свободен путь под Фермопилами…”), но делается это не в прозрачной, ямбической системе образца, а где-то рядом, но не там — своими словами на музыку Гандлевского (“Это облако? Нет, это яблоко. / Это азбука в женской руке”): “Это — я, это — пятка Ахилла, / это — дырочка в нотном листе”.

Я хочу сказать определенно: поэтика Кабанова исходно маркирована тем временем, семидесятническим в истоке, по преимуществу “Московским временем”, при всем при том не слишком склонным к каламбуристике. Состав предшественников, набор поэтик и образцов, эстетика притяжений и отталкиваний — оттуда. Здесь же — и Маяковский первого тома. Но самое странное: на шаткой почве каламбура можно строить настоящие стихи. У Кабанова — получается, и это весело озадачивает.

Есть опасность перегрузить разбор кабановской поэтики количественной чрезмерностью имен и других стихов. Но таков сам объект. Более того, Кабанов противоречив, неоднозначен, многозначен, двусмыслен, прихотлив и т.п. Минус побивается плюсом или наоборот. Адекватный отзыв на него не может быть другим.

Поэта делает интонация. С этим у Кабанова проблем нет. Лично мне не нужна натужная “прокрустова ложь” или бессмысленное “молчанье о полку”, приходится мириться. Почему? Голос у него свой, рука тверда, мыслит не по прямой, зрение острое.

Может быть, все дело в “двух отчизнах”. Вот где — стихи: “Твои подвалы окнами на юг, / а за щекой — раздвоенное слово, / и дни неотличимы от гадюк, / шипят и не боятся змеелова. // Одесса-мама, и твоих змеят / в петлю поймают и забросят в кузов, / а я всю жизнь высасываю яд / из двух незаживающих укусов”. Посвящено Борису Херсонскому, со значением. Боль общая. Вот еще посвящения знакового порядка: Саше Колесову (дальневосточнику), Алексею Цветкову, Захару Прилепину, Бахыту.

Состояние раздвоенности переходит в растроенность, раздесятеренность вплоть до полного раздрая — на выручку приходит Москва. Стихов о ней много, есть и очень хорошие, в частности “На Страстной бульвар, зверь печальный мой…”. Это будут цитировать всегда в разговоре о Кабанове: “оттого душа пахнет, как метро: / днем — людской толпой, ночью — одиночеством…”.

Впору сказать о новой “русскоязычной поэзии”. Термин негативен и плохо пахнет. Известно, чем он отдает в “послании к жидам и кацапам”. Но порой мир переворачивается не в худшую сторону, перевернулся и термин: в Россию, в ее язык потянулись иные этносы в лице своих поэтов. Это стало явлением и стоит особого разговора. В двух же словах это смотрится так: если раньше у нас был лишь Олжас Сулейменов, теперь приходят школами и гуртом. От С. Янышева до Е. Жумагулова. Новая русскоязычная поэзия теперь такова.

Конечно, конечно, русский поэт на Украине — нечто иное. И южнорусская школа не фантом. И Багрицкий с Сельвинским и Кирсановым имеют место и никуда с него не сдвинулись. Но мы говорим об истории, а ее текущий момент таков, что русский поэт в незалежной державе ощущает себя на отшибе и в результате почти обречен выстрадать функцию, ранее неведомую, или приглушенную: сшить пространство, восстановить языковую справедливость, поставить на поэзию, силами стиха утвердить родство и братство. Задача не из пустяковых.

По большому счету, это сверхзадача искусства вообще, но спустимся с небес на землю. “Где вы, братья и сестры мои? Подорожник, полынь, ромашка, / коровяк, мелисса, мята, пырей, — зову на помощь. / Был еще пастернак, только с ним случилась промашка — / рифмовал не к месту совсем бесполезный овощ”. Это называется “Русское поле”, в данном случае Кабанов вступается за “милого Моше”, а Пастернак переводится — возвращается — в органику природной флоры, где ему самое место. Попутно говоря, стоит вспомнить и о его футуристической принадлежности — условной, но все-таки.

Выше уже вскользь сказано о байках, их немало: то про дракона, то про циклопа, про что угодно. Эпос по-крымско-херсонски. Череда мини-фэнтези, в основном антиутопий. Это сами из себя вырастающие сюжеты, ни к мифологии, ни к реальности не имеющие отношения. Фабула — чаще всего дитя метафоры. Не эпос в чистом виде — сюжетная лирика, что ли. Порой — чистая лирика: “А мы — темны, как будто перекаты / ночной воды по свиткам бересты, / и наш Господь растаскан на цикады, / на звезды, на овраги и кусты. // Затягиваясь будущим и прошлым, / покашливает время при ходьбе, / поставлен крест и первый камень брошен / и с благодарностью летит к Тебе. <…> Остановить — протягиваю руку, / недосягаем и неумолим / булыжный камень, что летит по кругу: / спешит вернуться в Иерусалим”.

Вынужденно ужимаю цитату, но в угловых скобках с этим камнем происходит многое, в частности: “Вот море в зубчиках, прихваченных лазурью, / почтовой маркой клеится к судьбе, / я в пионерском лагере дежурю, / а этот камень все летит к Тебе”.

Время обытовлено-одушевлено, оно покашливает при ходьбе, но происходит нечто — полет камня, и Адресат этого полета — уже знак вечности, в котором, как известно, времени нет. Истории как таковой в нашем разговоре, сказать по чести, тоже нет (“История — это хитросплетение сонных веток / оливы и маслянистая мякоть ее плода…”), или ее немного, поскольку это лишь синоним памяти, исторической памяти, если угодно. Кабанов обладает ею всецело — лучшее качество его творчества. “И когда меня подхватил бесконечный поток племен, / насадил на копья поверх боевых знамен: “Вот теперь тебе — далеко видать, хорошо слыхать, / будешь волком выть, да от крови не просыхать, / а придет пора подыхать, на осипшем ветру уснуть, / ты запомни обратный путь…””.

Дело в обратном пути. То есть в памяти.

На этом пути важен такой факт: “Говорю я с тобой не о смерти, / о любви я с тобой говорю”. Тут есть место и самоопровержениям. Вот сказано: ““люблю” — мне это слово надоело, / но сам процесс прошу не прерывать”. Между тем: “Слышишь, “люблю”, — напевает купейный, / плачет плацкартный, а общий молчит”. Чуть не Блок: “Молчали желтые и синие, / В зеленых плакали и пели”.

Как видим, умение ставить акценты и точный рисунок свойственны поэту, предпочитающему стихию. Тем не менее от лица юных поэтесс и провинциальных талантов он интересуется у филолога, критика, весьма влиятельного в определенных кругах: “Иерархия — это фистинг или анал?”

Не хочет он иерархии. Нет ее.

“Ты запрячь меня в самый дальний и пыльный Google”. Интернет, “сетевой маркетинг” неизбежен, от “компьютерного перегара” не уйти, как и от соответственной раздраженности на сей счет. Реальность и виртуал взаимопроникаемы, сплетены и неразрывны, как БМП и tmp, “обитателя блогосферы” стережет “серый волк за окном монитора”. Это одна из базовых линий жизни, равноценная, может быть, той музыке, которую слушает и любит автогерой. Бетховен? Вряд ли, это лишь общекультурный знак. Как и промелькнувший Брамс. На самом деле — Цой, Beatles, Боб Марли, Шуфутинский и Носков, рок-н-ролл, АВВА, “Рио-Рита”, патефон, виниловая пластинка. Демократизм не без элемента ностальгии. Смешанная музыка поколения. “Мне тридцать восемь с хвостиком годков, / меня от одиночества шатает. / И сучье время ждет своих щенков — / и с нежностью за шиворот хватает”. Он из этой аудитории и сам обращен к ней.

Со стихом происходит то же самое. Никакой изощренности в его приемах нет. Он уверенно, по-простому использует средства, давно не принадлежащие избранным виртуозам. Его вещи требуют напряженного чтения, но в равной мере — или чаще всего — рассчитаны на устное произнесение перед живой публикой. Публика, правда, должна владеть определенными навыками, внимательно слушать и смотреть. Усложненные метафоры, нередко очень интересные, можно вывешивать на стенах выставочного зала. Изобразительно-повествовательный дар Кабанова очевиден. Все тот же нарратив его баечного эпоса: “…Тех, в чем мать родила — отводили на правый фланг, / тех, в чем отец — оттаскивали на левый фланг, / и всем, по очереди, вставляли прозрачный шланг: / славянам — в рот, ну а чуркам — в задний проход, / набирали индентификационный код, / вспыхивал монитор, и вслед за бегущей строкой / всем становилось ясно: откуда ты взялся такой”.

Он естественно обретается в кругу русской культуры, в кругу “тарковских” и “малевичей”. Что касается первых (“тарковских”), налицо ценное обстоятельство: поэт говорит о поэте, об отце, попавшем в тень прославленного сына. Речь-то о сверчке. Классика Арсения Тарковского: “Если правду сказать, я по крови — домашний сверчок”. То есть демократия демократией, но не до такой же степени, чтобы впасть в совсем общие места. Напротив, он идет поперек, крушит логику, наизнанку выворачивает смыслы, получается нечто наоборотное: “как его знать не помню варварский грязный город / он посылал на приступ армии саранчи / семь водяных драконов неисчислимый голод / помню что на подушке вынес ему ключи”. Не я занял город, а он в меня ввалился.

В той же парадигме — Харон, не переправляющий через известный рубеж, но переправляемый в челночном бауле, или Господь, верящий в нас, или дождь, “по-гречески” разбавленный вином. Так человек у зеркала чешет не то ухо. Но знает, что делает.

Особь статья — “беспределы Эллады”, “амфоры тополей”, “троянский одеколон”, заветная, можно сказать, тема для уроженца Херсона. “Пересохла гортань от черствеющих крох, / и зовет меня в новые греки — / этот ямб долговой, где сидит Архилох, / дважды кинутый по ипотеке”. Ямбом, кстати, тут и не пахнет — ни античным, ни европейским. Но поэзия как долговая яма — очень точно.

Античный Крым, на самом деле все еще живой в собственных формах, у Кабанова травестируется, наша “Азиопа” украла, освежевала и съела Зевса, а сам поэт — данаец, приносящий дары Москве. Он же — “Одиссеевич, грек” из превосходных “Вариаций”.

Эзоп предлагал человеку выпить море. Кабанов — наоборот: “Эзопово море, не пей человека, иначе — / Кабановым станешь, Кабановым станешь, Кабановым станешь”. Вообще говоря, язык поэзии — все равно язык Эзопа, состоящий из бездны смыслов, текста поверхности и подтекста дна, подводных течений, бесчисленных непоняток и намеков. Страшное дело — стать Кабановым. Стать Кабановым, вероятно, означает постичь (выпить) человека, каким бы он ни был, хотя бы и таким: “Он пахнет прокисшим кагором и марихуаной, / вчерашним костром, беляшами с картошкой и луком, / развратом — так пахнет богема, / вернее, смердит, испускает, воняет…”. Не исключено, что и это — автопортрет. Магнит поэтического эго притягивает к себе все на свете. Все во мне, и я во всем. А вообще, Эзопово море — то, которое не выпить. Бездонность бытия. Всяческого бытия. Поэтического — не в последнюю очередь.

Остро ощущается завершенность какого-то отрезка пути этого поэта. Круг описан. Книга оставляет привкус поколенческой порубежности. Наверняка сейчас выходят подобные (почти итоговые) книги и у других поэтов блоковского возраста. Книга по-своему целокупна, и ее продолжение прежними средствами вряд ли возможно без потери прежней свежести и безоглядной — и небеспочвенной — веры в свое призвание. “Потому что иное Слово / приготовлено про запас: / для хорошего, для плохого, / для любви к одному из нас”.

Илья Фаликов
"Знамя", 2010, №11
_____________________________________________________________________


За стопкой, за вилкой, за рекой Горилкой
Украинский бестиарий Александра Кабанова

Александр Кабанов, "Бэтмен Сагайдачный", книга стихов , М., "Арт Хаус медиа", 2010 - 160 c.

Основным акцентом фестиваля «Биеннале поэтов», который проходил в ноябре прошлого года, стали бывшие союзные республики (ныне свободные страны разной степени независимости). Фестиваль должен был показать, есть ли поэтическая жизнь на Марсе (то есть в независимости) и сколько звездочек светит у этой жизни в глазах. Гвоздем – или главной рифмой – биеннале был объявлен украинский фестиваль «Киевские лавры», проводимый Александром Кабановым, поэтом и редактором журнала культурного сопротивления «Шо». На «Лаврах» Александр своих стихов не читает никогда, о чем, по слухам, торжественно поклялся еще на заре фестивальной деятельности, решительно положив руку на шматок сала. Поэтому презентация его книги состоялась в Москве, в «Булгаковском доме».

Впрочем, и вышла книга в Москве. Интрига начинается с обложки, на которой гарный хлопец в костюме летучей мыши. Из-под черной маски свисают роскошные хохляцкие усы. Первое стихотворение – как раз про него, родного, про нового героя: «Он предвестник кризиса и прочих апокалипсических забав,/ но у парня – самобытный почерк, запорожский нрав./ Презирает премии, медали, сербает вискарь,/ Он развозит Сальвадора Даля матерный словарь». Как звучит, а? Какой «брутальный некто» выплывает из этого крымско-херсонского эпоса, «оседлав роскошный байк», сжимая в руке – что? «Бермудский утюг»? Или «Послание к жидам и кацапам»?

Раньше у Кабанова посвистывали сквозняки, «меж двух отчизн, которым я не нужен».

А теперь пустыню меж двух отчизн активно заселяют мутанты и монстрики. Но игрушечные, смешные, виртуальные, языковые (хотя и брутальные, конечно). Потому что все кабановские игрушки растут из словаря, складываясь не в «новый эпос», но в языковое мифотворчество. Кабановский личный миф – весь на созвучиях. Его персонажи возникают на стыках и столкновениях слов. Дальше начинается переплетение смыслов – и пошел шуметь дремучий лес парадоксов.

Пройдешься по его новым стихам и встретишь зверей вовсе неведомых: Бедную Линзу, которая «все преувеличивает и сжигает дотла»; первого украинского дракона по имени Тарас – «в чешуе и шипах по самую синюю морду»; циклопа из Херсона, который «весь из себя – эх, сплошные цыганские очи».

А если и появится «наш президент» – то ведь и он порождение не реальности (и даже не «зомбоящика», и не желтой прессы), а языковых фантазий; маньяк, который «после работы спешит в глубокий подвал, там искрит зловещий рубильник, там чудовищный дремлет штурвал…».

Куда ж плывет сей бестиарий? А Ктулху его знает! Плывет себе и плывет. И на том спасибо. Много еще внутри «Бэтмена» странных созданий, можно по строчкам надергать – «многорукая вишня», «Лазарь с лазерным мечом», «кенгуренок в сердечной сумке» – фирменный кабановский замес, где всякой твари – по паре (литров).

Но иногда, иногда… иногда автор отбрасывает игрушки и взрывается. Вот так: «Боже, зачем мы с Тобой связались/ и на Тебя напоролись?/ Теперь над нами восходит физалис,/ бушует в венах прополис…»

Или даже так: «И когда меня подхватил бесконечный поток племен,/ Насадил на копья поверх боевых знамен:/ «Вот теперь тебе – далеко видать, хорошо слыхать,/ Будешь волком выть, да от крови не просыхать,/ А придет пора подыхать, на осипшем ветру уснуть,/ Ты запомни обратный путь…»

Драйв, атомная энергия языка. Александр Кабанов может, конечно, прыгать на месте – и высоко будет, и красиво. Но летит он, только когда прыгает через пропасть. Где, с одной стороны, – любовь, с другой – смерть, а воздух искрит и обжигает.

Ну а в паузах можно и «апокалипсическим забавам» предаться, художественной резьбе по «марсианскому салу», изысками из истории древних укров. Вроде какой-то классик уже намекал, что редкий Бэтмен добежит до середины Днепра, даром что супергерой.

Еще в книге много старых стихов, которые кочуют у Александра из сборника в сборник, о которых он говорит «это я сочинял еще во младенчестве». Младенческий голос у него такой силы, что границы исчезают сами собой: «Оставь меня в саду на берегу колодца,/ За пазухой Господней, в лебеде…/ Где жжется рукопись, где яростно живется/ На Хлебникове и воде».

 Анна Матасова, газета Ex libris,  20.01.2010

 __________________________________________________________________________________________________
 

Предисловие к книге А. Кабанова "Айловьюга", СПб, "Геликон"+"Амфора", 2003

Уже само название предлагаемой книги говорит о том, что автор склонен к игре словами. И дальше, продвигаясь вглубь сборника, читатель то и дело наталкивается на более или менее удачные неологизмы, созвучия, аллитерации, образующие фирменный стиль Александра Кабанова, его язык и, если угодно, способ мышления.
Поэт идет от звука, покоряясь ему, доверяя стихии языка, и столкновение фонем рождает порой самые неожиданные смыслы и ассоциации. Это рискованная игра на грани фола, потому как малейший перебор грозит обернуться фальшью и безвкусием. И в этой книге встречаются не слишком удачные эксперименты со словом, но в целом виртуозная звукопись Кабанова заставляет внимать ей с восхищением.
Однако, звукописи мало, чтобы поразить современного читателя поэзии. Какие же сущности рождаются в поэтических текстах Кабанова?
Традиционная для лирика тема любви звучит у него чрезвычайно остро и тоже зачастую рискованно. Нежность и страсть меняются весьма колючим отношением к предмету любви, поэт бывает почти циничен, но не переступает той грани, которая отделяет любовь от похоти.
Кабанов родился и живет на Украине. «В Украине», как полагается политкорректно говорить нынче. Положение украинского русскоязычного поэта, оставшегося в стихии русского языка, при правленного малороссийской «мовой», но лишенного зачастую свободного доступа к читателю, рождает новую коллизию весьма драматического свойства. Где Отчизна украинского по месту жительства поэта, если его единственным инструментом является русский язык — его настоящая Родина?
Кабанов — киевлянин, по образованию журналист. Его поэтическая судьба складывается трудно, но небезнадежно. Вышли две книги стихов, имеется впечатляющий ряд публикаций в сборниках и альманаха, премии и призы поэтических конкурсов, многочисленные связи и публикации в Интернете, благодаря которому не теряется ежедневная и даже ежечасная связь с Россией, русской поэзией, русским читателем.
Вспомним, что Киев дал русской литературе ряд блестящих имен и пожелаем Александру Кабанову удачи.
Талант у него уже есть. 
Александр Житинский 
 
Версия для печати
© 2009 Арт Хаус Медиа